Mneme

У каждого человека есть что-то свое. Обязательный факт и непреложная истина. Свое, не материальное, не социальное. В данном случае это не могли быть ни отношения, ни что-либо похожее. Своими были какие-то мелкие традиции, которые взялись из ниоткуда, и отказались возвращаться в никуда, так и оставаясь с нами, порой даже на всю жизнь. Для кого-то они покажутся ерундой или блажью, но для тебя могут быть необходимы, как воздух. А может, и не необходимы. Просто приятны лично тебе, или нужные лишь для момента. Некоторые из них мы вполне можем объяснить и себе, и другим. Чистить зубы, умываться – все это естественно, никто не задаст вопроса, откуда это взялось. Даже если для тебя утренние умывания и значат что-то гораздо большее, чем для других, и без них ты весь день будто и не просыпался, это, в принципе, только твое личное дело. А есть и странные маленькие привычки, которые ты не то, что другим, но и себе обозначить не в состоянии. Ты можешь даже их не замечать. Всякое бывает. Может ты и не знаешь, а все твои друзья дивятся тому, что перед тем, как сесть на стул, ты проводишь по нему рукой, будто проверяя. А ты и сам задаешься вопросом: откуда это взялось? Зачем появилось? (Но говоря о художественных училищах, я бы скорее советовал вам завести такую странность. Черт знает, что у нас там на стуле может оказаться. Там и кнопки остаться могут). Одной из моих привычек было пристально осматривать себя в зеркале, что я делал всегда, перед тем, как одеться. И сейчас на мне красовалось несколько странного вида синяков. Я посмотрел на них секунду, но не смог вспомнить откуда они. «Ну, ударился, с кем не бывает», - подумал я и отмел все лишние мысли – все равно ничего не вспомню. Возвращаясь к разговору о привычках, я могу сказать, что некоторые незначительные детали порой и кажутся мне самыми важными составляющими человека. Моей самой яркой отличительной чертой, которую я умудрился не заметить сам, я втайне гордился. Привычка не была ни странной, не тем более плохой. А учитывая, что ее все восприняли, как гениальный замысел, была и вовсе замечательной. Она внезапно возникала всегда, когда я рисовал наброски, сначала – случайно, а потом – осознанно. Через некоторое время со своей традицией я сроднился и отпускать ее был не намерен. Всегда, когда я рисовал карандашом, случайно внизу страницы появлялось растушеванное пятнышко, как отпечатки моей руки, размытые до невозможности. Однажды вышло так, что мне позарез нужно было запомнить одну фразу, а записать ее было некуда. И написал я ее на растушевке. Красивым подчерком, каким мама писать учила. Фраза запомнилась, рисунок забылся. Но вновь судьба подкинула схожий случай. Я рисовал кафе, на двери которого французским шрифтом было написано название кафе «La maison tranquillee’». Волею случая я записал название на самом заляпанном месте. Это отметила Яна. Восхитилась, сказав, что я, наконец, нашел, как по-особому подписать работы. Я хотел было возразить, но кивнул. И вскоре настолько привык давать им французские названия, что сам верил в свою гениальность. За всеми этими мыслями, я шел вдоль знакомых мне дорог и остановок. Ехать на автобусе не хотелось – все казалось слишком интересным и новым. Многие внезапные для меня препятствия, вроде огромных луж, я даже не замечал – ноги, видно, сами знали куда и как им нужно идти. Мне оставалось только смотреть по сторонам, с изумлением или досадой отмечая что-то новое. Выходя из дома, я едва не надел зимнюю куртку. В голове звучали слова Вадима: «На улице холодно», а я никак не мог заставить свое сознание признать тот факт, что холодно на улице не из-за зимы. Холодно было по-летнему. Но все же, вновь погружаясь в свои мысли, сумел вынырнуть и заставить себя одеться. Целиком принять сам факт лета оказалось странно. Но сейчас, я шел по улицам, смотрел на цветущий июнь и потихоньку принимал лето. Деревья пестрели совсем зелеными листьями, яблони начали цвести. Я люблю город таким: зеленым, ласковым, словно вновь юным. Мне захотелось достать блокнот, росчерком обозначить деревья, посмотреть, как по бумаге будет скользить карандаш. К сожалению, ни блокнота, ни альбома, ни даже салфетки у меня с собой не было. Я вздохнул. Все же. Каким странным мне сейчас казался мир. Словно перевернувшись с ног на голову, сейчас, непонятно отчего, он решил показать мне свою увлекательнейшую сторону. Но почему-то я был лишь рад своим мыслям, удивлению, восхищению. Я все еще пребывал в странном состоянии, словно сомнамбула, не до конца понимая где я. Но все же ветер и свежий воздух лета оживляли. Я перестал думать и терзаться о том, что же происходит. Нет, не до конца, да и вряд ли я так быстро смог бы принять факт, уже кажется, двух амнезий, случившихся со мной. Просто теперь это не давило на меня тяжким грузом. Мысли стали свободными, как ветер, гуляющий по улицам города. Машинально я отмечал про себя новые впечатления. Высаженная аллея, реконструированный мост, тут же расширившаяся дорога. Я решил, что совершенно точно должен купить альбом и зарисовать все то, что я пропустил. А быть может и не пропускал, кто знает. Раздумывая обо всем и одновременно вовсе ни о чем, я вступил на благовещенский мост. Нева мирно струилась под мостом. Сейчас мне хотелось быть таким же спокойным, как река. Я замер, вглядываясь в темную воду. Нева плескалась, но, словно поприветствовав меня, обдала легким бризом. Стало прохладно, но я не заметил. Вдруг, усмехнувшись своим мыслям, я вспомнил историю реки. Закованная в гранит, непокорная. Что же, может быть мы с этой рекой не такие уж и разные. Я был узником своей памяти, как Нева пленницей холодного камня. Я шел по мосту минут десять и под конец уже совсем околел. Дойдя до берега, я остановился. Мой университет. Академия. Сейчас я смотрел на нее чуть ли не с робостью. Ноги же сами несли меня к ней. Я помню, как мы в первый раз приехали сюда с Яной. Она смотрела на все восторженными глазами, ровно, как и я. Вспомнив ее, я тут же захотел встретиться с ней. Мне резко расхотелось идти в университет. Но я уже ничего не мог поделать. На крыльце уже сновали люди. Студенты, первокурсники, заканчивающие свой первый год. Я замедлил шаг, вливаясь в толпу. В две тысячи двенадцатом году я поступил на факультет живописи. Была возможность выбрать одно из двух направлений – рисунка и живописи, и я с легкой душой сделал выбор в сторону живописи. Она всегда была мне ближе. Акварель, хоть и считалась графической техникой, все же была связана с цветами, и потому, обожая работать с акварелью и цветом, я выбрал живописное отделение. Еще тогда, пытаясь узнать как можно больше о своем будущем обучении, я выяснил и то, что после двух лет обучения мы будем работать под началом одного художника. Отстраненно я вдруг понял, что год назад я вроде как уже определился. А что я выбрал? Я даже толком не помню, что умею рисовать, а я уже вроде как год-полтора учусь под чьим-то началом. Я застыл. Я же не помню куда мне идти. Как вкопанный, я застыл на лестнице, окружаемый спешащими, смеющимися людьми. - Le temps perdu ne se rattrape jamais, - пробормотал я совсем тихо. - Эй, эй, Андрей! Да куда ты идешь-то, черт бы тебя побрал! – я нахмурился, развернулся. А меня надвигался Гриша. Я узнал его. Он был из моей жизни. Из той, которую я совершенно точно помнил. Если говорить честно – я охренел. Нелюдимый, загнанный, как о нем говорили в группе. Он несся на меня радостным вихрем, улыбаясь и окликая меня. Едва успев затормозить, он протянул мне руку. Я пожал ее, совершенно впадая в ступор. - Ну чего встал-то? Идем, идем! – он торопливо пошел к крыльцу. Потом обернулся, глядя на меня скептически. – Ну? Решил от Железного Марка сегодня сбежать? Будь уверен – не выйдет. Железный человек? Кажется, так говорили о Василии Марковиче – одном из художников, чью мастерскую мы можем… Ох черт! Неужели я..? Как? - Нууууу, - выразительно протянул Гриша. Я кивнул, пошел за ним. Он будто и не замечал, что я до ужаса растерян. – Так вот, догадайся, кто вчера заявил мне, что у нее дома вдруг, внезапно, совершенно самостоятельно, без ее ведома или всяческих просьб съехал жилец? Я смотрел на него, вновь впадая в прострацию. Его лицо было живым и выразительным. Вытянутый овал лица, резкие скулы, лихорадочно блестящие глаза. Он все время поглядывал на мое выражение лица, видимо, чтобы видеть там отражение его слов. Речь была быстрой, отрывистой. Рядом с ним я чувствовал себя уютно – наверное, выработавшаяся привычка никуда не ушла. Весь обратившись вслух, я пытался анализировать его слова. Я не понимал, что мне делать. Как сказать ему, что я его не помню, а если и помню, то всяко другим? Нужно ли ему это? Как бы вы отреагировали на то, что ваш близкий друг, коим я видимо и являлся, больше не помнит вас и не способен даже понять, о чем вы говорите? Я вряд ли мог даже представить, каково это было. А сейчас, вспоминая того тихого Гришу и стихийное бедствие, напавшее на меня сейчас, мне было его даже жаль. Что, если я его единственный друг? Черт, вот, вот не хочу же я быть такой свиньей. Да и обманывать его мне абсолютно не хочется. Но с другой стороны, я никогда бы не стал общаться с неформалом, тем более с таким рыжим и ярким. С чего вдруг вообще все это? Я тяжело вздохнул. - Ах, да, я уже чисто случайно и абсолютно не готовясь держал дома все вещи максимально собранными и даже не выкладывал их в шкаф с моего приезда в ту общажную квартирку. Даже книги свои не выкладывал на полки. Какой я молодец, а? Я молчал, пауза затянулась. Мы шагали по коридорам университета к мастерской моего худшего кошмара на первом курсе. - Андрей? Эй, что-то не так? Ты все-таки поцапался с этими моралистами, да? – я резко обернулся на него, помотал головой. Я не понимал, о чем он, но решил не уточнять. Быстро глянув на него, я на секунду зацепился за его взгляд. У него были карие глаза, прямо как у Вадима. Только более светлого оттенка. Скорее натуральная сиена, не жженная, как в глазах моего… Сожителя. Гриша смотрит на меня, а потом ехидно улыбается. – Чего, опять Вадим выспаться не дал? Я едва не задохнулся, но быстро кивнул, пряча глаза. Такие вещи, о которых раньше я даже не думал, теперь будто окружали меня. Нелюдимый и робкий парень с рыжими неухоженными патлами шутил надо мной о моем парне, которого мне даже в мыслях тяжело таковым назвать. Яна принимала тот факт, что я теперь гей. Я выбрал мастерскую Железного Марка. Кто был тот человек, что жил здесь два с половиной года и принимал решения? Я? Меня похлопали по спине, вырывая из мыслей, Гриша тотчас рассмеялся. - Хахах, так бы и сказал, а то ходишь, как неживой! – я неуверенно изобразил улыбку. – Ну ладно, встретимся через пару, у меня колористика, чтоб ее. Удачи с французским! – он дружески ударил меня по плечу и направился в сторону кабинета. У меня, наконец, был перерыв, и я мог выдохнуть спокойно. Французский я знал с детства – готовиться не было нужды. Мама научила меня говорить на ее родном языке вопреки запрету отца. Тогда он страшно ругался, говорил, что французский в жизни не понадобится, а английский «теперь в его бестолковую голову уже не влезет». И как я не пытался доказать, что я с легкостью выучу и третий язык, у меня не получалось. Мне далась лишь начальная грамматика. Видимо, папа отчасти и был прав, но французский мне все равно нравился гораздо больше. Слишком уж красивый язык, в этом мама была права. Не подумайте, и отца и маму я любил. Несмотря на то, что отец часто был резок и груб со мной, он все же был прав во многом, да и воспитывал из меня человека. А маму я продолжал любить, даже когда в мои восемь лет она (по словам отца, как видимо и подобает истинной француженке) исчезла, оставив ребенка и забрав кредитку. Не знаю, злился ли на нее отец – он никогда не говорил о ней плохо, но иногда я замечал, что старый альбом с фотографиями лежит не на своем месте. Я только раз спросил его о маме, в четырнадцать, когда начал совсем забывать ее голос. Он ответил лишь: «По-другому и выйти не могло». Наверное, теперь я понимал больше, чем тогда. Папа был прав. Вышло так, как и должно было, иначе и быть не могло. Когда я потерял память, говорил ли он то же самое? И когда видел меня в больнице… Я потряс головой, переключившись на коридор передо мной. Сейчас меня терзало еще одно – остались ли те, кого я помню, в университете. Невольно я представлял себя беспомощным, вошедшим в огромный зал, где я пытался найти хоть одно знакомое лицо, но по сравнению со мной все были гигантами. И я никого не узнавал, кричал, то и дело спасаясь от чужих огромных стоп, которые вот-вот меня раздавят. Сердце громко и быстро билось в груди, его было слышно на весь коридор, но никто кроме меня этого не замечал. Я шел быстрым шагом в такт ритму сердца, пытаясь убедить себя, что все в порядке. Но не мог. Я зашел в аудиторию. Не грянул гром, великанов рядом не было. Где-то в глубине аудитории я увидел знакомые лица. Камень с моего сердца свалился. На задних рядах я увидел и Льва, и Колю. Я направился к ним, с твердой уверенностью в том, что теперь все будет в порядке. Мои друзья меня не оставят, даже если я внезапно признаюсь им в том, что я на самом деле пингвин-маньяк, пришедший за душой нашего декана (нет, наверное, прежде всего не поверят, всем известно – души, ровно как и сердца, у декана нет). По пути я выискивал других знакомых. Некоторые дружелюбно улыбались, или хотя бы отвечали на приветствие, непривычно серьезная Софа просто отвернулась, некоторые проводили меня хмурым взглядом. Но в целом все было хорошо. Человек не может нравиться всем по своей натуре. А если и может, то лишь прогибаясь и не имея абсолютно никаких убеждений или принципов. Есть ли смысл быть таковым? Я четко знал, что для меня в притворстве нет смысла. Насильно мил не будешь, как говорится. Я глянул на своих друзей, несколько удивившись. Они сидели вчетвером, четвертого я не узнал, или просто не вспомнил. Непонятным для меня образом, он сразу показался мне неприятным. Выглядел он нормально, я бы даже сказал симпатично. Круглые щеки, из-за которых почти не заметны скулы, нос прямой, не видно горбинки, глаза светлые, кажется, голубые. И все же почему-то он не внушал мне доверия. Казалось, что в его глазах затаилось что-то нехорошее, мелочное. Но понять, отчего я так подумал, я не мог. Я решил отпустить свои предрассудки. Быть может, он помнит меня. Вся компания перекидывалась фразами и, судя по всему, картами. В стороне сидел Василий – готовился к французскому, который ему давался только с моих объяснений. Остальные же – и Лев, и Коля, сосредоточились на партии. Я покачал головой, улыбаясь. Вот всегда они так. И я с ними за одно. Единственная тройка по французскому у меня появилась лишь из-за этих оболтусов. Вася заметил меня первым и несколько натянуто, но все же довольно дружелюбно улыбнулся. На его лице дружелюбная улыбка смотрелась даже устрашающе, но к этому я был привычен. Дело в том, что внешность Василия целиком и полностью соответствовала его национальности. Тяжелые густые брови, чуть полноватое и по идее-то по-грузински дружелюбное лицо, но вот тут все подпортили папины кавказские гены. При всей полноте щек, подбородок и нос оставались острыми, восточными, а глаза были темными, почти черными. И хилым его назвать было уж никак нельзя. Многих девушек это отпугивало, но так как мировоззрение его было более мамино – грузинское, весь наш курс быстро проникся симпатией к страшному «кавказскому» грузину. А уж девушки от его комплиментов и трепетного отношения растаяли одними из первых. Лев и Николай не были похожи на Василия. Оба имели внешность более славянскую, привычную глазу. Глаза у обоих были светлыми, нос, как говорится, картошкой и у обоих светлые волосы. А вот по фигуре они различались кардинально. Коля больше походил на героя былины, сильного и статного – у нас даже одно время шутили, что он идеальная модель, но никак уж не художник. А вот Лев, несмотря на громкое имя, был довольно щуплым. Одежду всегда носил мешковатую, был растрепан. Они были с одной стороны похожи, но иногда, смотря на них, невольно видишь, что общего в них гораздо меньше, чем кажется на первый взгляд. - Здравствуй, - прогудел Василий, (вот что хотите со мной делайте, а назвать эту гору «Васей» мне тяжело), немного растерянно он посмотрел на меня. Я неловко улыбнулся. Неуловимо в воздухе что-то изменилось. Коля и Лев обернулись на меня, смотря как-то непонятно. Словом, будто бы не так. Лев и вовсе сжал руки в кулаки, но не выдержав моего взгляда, отвел глаза в сторону. В глубине души я начал понимать, что меня не ждали. И окончательно утвердился в этом, наткнувшись на ненавидящий взгляд незнакомца. Сердце пропустило удар, откуда ни возьмись навалилась паника, я вцепился в лямку портфеля, как в спасательный жилет. - Ça va?– нервно спросил я, обращаясь к Василию. Он немного опешил, но подумав, все же ответил. - Bien. J`espére toi aussi? - нахмурившись, медленно сказал он. Потом довольно посмотрел на меня, я улыбнулся, кивнул, расслабляясь, но вот остальные расслабляться не спешили. - Что ты здесь забыл? – повернувшись на голос, я уперся взглядом в незнакомца. Что мне отвечать, я не знал. «Я потерял память и не помню, кто ты»? «Я помню, что вы мои друзья, это все еще так»? Поверят ли они во вторую амнезию? Я не мог сказать этого точно. И пока я стоял и мучительно пытался понять, что мне ответить, за меня ответил Василий. - Спокойнее, Марк, - в его голосе послышалось презрение. Это вызывало тысячу вопросов. Не может быть такого, что дружелюбный Василий невзлюбил тебя просто так. Неужели он тоже чувствовал в нем что-то не то? Приободрившись, я сел рядом с Колей, но тот резко закрылся от меня сумкой. Василий, тяжело выдохнув, отвернулся. Ничего не понимая, я встал. - Я, наверное, лучше пойду, - нерешительно протянул я. Лев брезгливо поджал губы, я растерялся. - Садись ко мне. Они доиграть хотят, - как-то почти беспомощно оправдал друзей Василий. Я кивнул и перебрался к нему. Партия возобновилась. В мою сторону никто не проронил ни слова. Василий бодро начал разговаривать со мной о предстоящей паре у Железного Марка, я бы сказал даже преувеличенно бодро, и я как мог старался поддержать разговор. Меня хватило только на то, чтобы окольными путями выяснить, с кем я в классе и что мы делаем. Оказалось, с Василием и новоявленным знакомым Марком мы занимаемся вместе, ребята же выбрали другие мастерские. Это вроде как облегчало мне жизнь, но я уже не был в этом уверен, вспоминая взгляд Марка. Я ни в чем не был уверен. Беседу я продолжить не смог, и Василий не стал меня беспокоить.

***

Пара по французскому прошла попросту ужасно. Я не мог отделать от ощущения неправильности внутри. Что-то мне здесь явно не нравилось, но понять, что именно я сам не мог. Замечая косые взгляды друзей, я терялся. Они не приняли меня? Могло ли такое произойти? Теперь я уже толком и не понимал, стоит ли вообще опираться на свою память, если она так не соответствует истине. Чувства сейчас были как ни странно моим лучшим союзником. Однако все свои реакции я осознать все равно не мог. Почему я так тепло реагирую на почти что незнакомого мне Гришу, и отрицательно на прежде знакомых мне ребят. Кроме, собственно, Василия, никто из моей бывшей компании доверия не внушал. Я запутался, и мне не смогла бы помочь никакая Ариадна с её глупой пряжей. Меня это напрягало. «L’esprit cherche et c’est le coeur qui trouve,» - так бы сказала мама. Вряд ли мне поможет это. Мое сердце тоже металось в неопределенности, то стучась бешено, пытаясь сломать мне ребра, то вовсе затихало, заставляя меня растерянно прислушиваться к его стуку. Разум был не лучше. Метался из стороны в сторону, стенал, ныл. И толку от него не было никакого. Паршивое чувство – неопределенность. Висеть на грани между «да и нет», «верю или не верю» - это не поэтично. Каждый должен доверять своим чувствам, хоть порой и ставить их под сомнение. Ведь мы действительно, только вдумайтесь, частенько мы страдаем лишь от того, что придумали себе свои чувства и ощущения. В погоне за «светлой и чистой» мы создаем себе тысячи привязанностей, но не достигаем чувств. Так страшно остаться одному? Может быть. Я передернул плечами. А что было бы, окажись я в тот момент, в комнате, когда обнаружил дату, один? Если бы никакого Вадима не было, или он не пришел? Ведь в какой-то мере он меня успокоил. Поговорил со мной. Даже с такой болью в глазах… Я даже не мог понять, что я к нему чувствую. Его это мучило, мне кажется, что это так. Он не говорил, но взгляд скрыть трудно, еще сложнее обмануть им. Вадим меня знал, предугадывал действия, движения. Наверняка так было раньше, пока я не проснулся сегодня ночью абсолютно не помня его, но спокойно говоря о том, чего вспомнить раньше не мог. И он с легкостью поверил, даже не думая, что я мог и соврать. Как так? Насколько он доверяет мне, на что готов ради меня? Или же вся его забота – лишь подделка? Мне было бы даже легче, если так. И все равно я видел, что притворства в нем нет. Мы были близки, да. Для меня этого не было, а для него, теперь, прошло. Он пил ночью и вряд ли вообще спал. Утром под его глазами были круги, я смотрел на него и старался почувствовать, но не мог. - Уффф, - я зарылся в волосы руками, почти уложив голову на парту. Что-то зашуршало над ухом. Недоуменно я скосил глаза. Час от часу не легче. На столе лежала записка. Как в первом классе, ей богу. Василий заметил записку, кивнул мне, нахмурившись. Я развернул ее. Посмотрел секунду и недоуменно протянул Васе. «Задержись – надо поговорить,» - записку мне подкинул Коля, теперь выжидающе смотря на меня.. Марк якобы равнодушно смотрел на нас, а я видел, как он злится. Странно, отчего бы это? - Может поговорить хотят, - немного неуверенно прошептал Василий. - Наверное, - я скомкал записку и запихнул в рюкзак. Вообще, это бы объяснило злость Марка, да и выжидающий взгляд Коли, да и Льва. Я улыбнулся совсем тихонько, тут же нагибаясь над конспектом. Наверное, они хотят извиниться. Может все не так уж плохо, и мы спокойно поговорим. Надежда пышным цветком распустилась где-то над ребрами.

***

Почему нам так больно понимать, что некоторые слова, брошенные в нас – правда? Слова пятнами ложатся на холст. И если до этого мы еще могли сказать, что мы чисты, не запятнаны, то теперь – краска уже легла, c'est la vie. Нам не отмыться, не оттереть краску. Нам остается лишь признать, что собеседник прав, перестать пытаться сбежать от этой простой истины. Но что есть истина? Есть много правд: твоя, моя, его. А где же тогда прячется истина? Доступна ли она нам, обычным людям, которые лгут, недоговаривают. Даровано ли нам будет понять истину? А если и будет, то примем ли мы ее? Чем больше я об этом думаю, тем быстрее прихожу к выводу, что, по сути, и правды не так уж важны. Все наши правды – лишь суждения о ситуации. И факт чего-либо вовсе не истина, когда речь заходит о человеческих чувствах. Вот есть семья. Возьмем общепринятый стандарт – семья, где муж, жена, допустим, ребенок. Семья распадается, брак расторгается с громким скандалом, ребенок остается с матерью. У мужа появляется новая пассия, которая с уверенностью вам расскажет, как он был несчастен, как она ругалась с ним из-за каждой мелочи, была к нему несправедлива, постоянно требовала денег, а теперь через суд добилась алиментов. Ну не сука? И многие поверят, ведь все знают, как это бывает. «Почему не выкинул мусор, чьи это носки валяются»...? А в ответ: «Ты все тратишь на одежду/косметику/украшения». Все мы ссоримся, этот быт приедается. И то, как на него смотреть, зависит лишь от выбранной стороны. C'est la vie. Вернемся к нашей гипотетической семье. Как же все выглядит со стороны жены? Каждый день, приходя домой, муж обнимал ее. Раньше обнимал. Крепко-крепко. А теперь каждый раз он говорит, что устал, нет сил. Она терпит, ждет, надеется, что когда-нибудь все будет по-прежнему. Страдает от нехватки его прежнего. Терпит день, неделю, месяц, год, иногда даже декаду… Раздражение растет. Она несчастна, ему все равно. Так это выглядит. Каждая мелочь ранит, все больно. Она кричит на него, но эмоций нет. В его ответах пустота. Она принимает решение. Развод. Точка. Фиаско. Им не хватает денег, он обещал высылать без участия суда. Ничего нет. Суд. Алименты. Снова злоба и ругань. Те, кто думает, что правда на стороне жены – вы ничего не поняли. Нет тут правды, просто нет. Ведь он не просто так перестал ее обнимать, не просто так больше нет любви. Она подтачивала его любовь, как камень, и он оказался тоненькой прибрежной галькой. Чья вина? Ничья. Нет черного, нет белого, нет правды, нет лжи. Все правда и все ложь. Мы везде и нигде… Правда не важна, поняли? Тогда почему так тяжело понять, что слова, брошенные мне в лицо, - чья-то правда..? Я остался в классе, дожидаясь их. Василий ушел. Я попросил его, чтобы парням не было неудобно. Марк тоже выскользнул из класса, злорадно улыбаясь. Но мне не составило труда проигнорировать его ухмылку. Она не была важна. Лев неуверенно подошел ко мне, я хотел было ободряюще улыбнуться. Открыл рот, чтобы сказать, мол, забыли, бывает. Николай шагнул ко мне ближе, Лев поднял глаза. Их презрение окатило меня холодным душем. Я отступил на шаг. - Ну что, уже рассказал все своему Вадимочке? – зло выплюнул Николай. Лев с брезгливостью посмотрел на меня, потом резко отвернулся, скрещивая руки на груди. - О.. О чем… О чем ты? – я инстинктивно сделал еще шаг в сторону, Николай вышел вперед, он по-настоящему злился. - Вот, правильно, пидор, ты будешь молчать в тряпочку, ясно? – беспомощно я смотрел на него, он почти нависал надо мной. Мы были одного роста, но сейчас он был в сто раз выше. Я сжался у стены, не успев заметить руку, мелькнувшую совсем рядом. Удар в живот вышиб из меня воздух, я опустился на его руку, тяжело хватая ртом воздух. - Я.. Я не понимаю…. - Ты удалил запись, шлюшка? А? Ты удалил ее!!? – он кричал почти у меня над ухом, я прижимался все ближе к стене, вздрагивал от криков. Лев смотрел едва ли не с жалостью, но лишь отвел взгляд, когда я отчаянно попытался ускользнуть. - Я не понимаю о чем ты! – еще удар в живот. Я хрипя, падаю на пол. Николай отступает. Пальцы впиваются мне в плечо, я пытаюсь встать, но не могу. Сердце колотиться, руки дрожат, а я не могу собраться. В голове звенит его голос. - Сука, либо ты приносишь запись на следующий матан, либо огребаешь в этом кабинете, ясно? Ты понял? – он снова кричит, моя барабанная перепонка кажется скоро лопнет, я не могу встать – мне до ужаса больно. Перед глазами все плывет. – И не подходи больше к нам, ясно? И к Васе тоже. Нехер свою пидарасню распространять! Понял, а? Я слабо киваю, пальцы Николая разжимаются. Я остаюсь на полу. Лишь услышав, как закрывается дверь из аудитории, я пытаюсь встать. Меня трясет. За что?... На лестнице реставрируемой части здания я прятался в углу, обхватив руками колени. Дыхание сбилось, я не мог дышать. Вдох, еще вдох, тихий всхлип. Меня трясло, мелкая дрожь пробегала по телу, рассыпалась, мешала сосредоточиться. Темнота скрывала меня, лампы были выключены. Все пространство вокруг обвивал полиэтилен, везде было грязно, я и сам уже запачкал свою кофту. Окно оставалось поодаль, слишком высоко, чтобы свет достигал меня. И я прятался в его тени, позорно сбежав. «….Не подходи больше к нам, ясно? И к Васе тоже, нечего свою пидарасню распростронять!....» Всхлипы снова и снова.Мои. Горькие, тихие. За что они так со мной? За что? Я кричал, но молча. У меня в голове разворачивалось поле сражения, накрывало меня, укутывало, пронзало тысячей крошечных иголок, но в самое сердце. «… - Этот бокал…! – Выразительно приподнял брови Лев, вещая прямиком с барной стойки, широко и пьяно улыбаясь. – Я поднимаю за нашу первую сессию! - Хеей! – все дружно проголосили, поднимая бокалы, пивные кружки, рюмки, чокаясь. Звон наполнил все темное помещение со всего парой ярких и теплых ламп. Лев сам резко поднял свою кружку, обрушив на стойку бара небольшой водопад из пива. Глаза друга сверкали, я улыбнулся в ответ. Все пили, я тоже пил, весело смеясь, переговариваясь с какой-то девчонкой рядом. Я даже не флиртовал, лишь втолковывал ей про поэзию Серебряного века, но вряд ли она смогла понять, чем Маяковский отличается от Маккавейского, предпочитая мило улыбаться и кивать мне головой. Я не замечал, мне было все равно. Я лишь раз за разом ударял своим бокалом о ее, улыбался, шутил, смеялся. Коля налетел на меня, разливая на стойку водку. - Куда тут повставали на проходе! – грозно начал он, но хмель заставил нас согнуться пополам от смеха. Моя кружка заняла место рядом с его рюмкой. Лев, внезапно появившись рядом, впал в общую истерику. Мы смеялись долго. Как мне казалось, до двенадцати мы смеялись и пили, не прекращая. - Мне пора... Яна… Домой, - уже пьяно начал я. - Я вызову тебе такси… - Да не надо! - Надо…» Я всхлипнул вновь. Давно я плакал так. Или недавно, кто теперь знает. Мне нужно было идти, но выйти из спасительной тьмы лестницы было выше моих сил. Мои всхлипы отдавались от стен эхом, мой плач, словно кокон, окутывал меня. Я утер слезы рукавом. Эхом скрипнула дверь, заставив меня замереть. Тьма отступила, но я все еще был в ее спасительном несвете. Чужие шаги отдавались звонким эхом, совсем отличным от моего эха. - Эй, Андрей..? – неуверенно спросил Гриша. Я затих, вновь провел рукавом по лицу, чтобы не было видно слез. Я пытался унять дрожь внутри. – Андрей…? Еще неуверенные шаги. Шаг. «..Нечего свою пидарасню распространять!....» Тук-тук. Его лицо появляется перед моим. Гриша смотрит на меня растерянно. - Софа сказала, что видела тебя, - он смотрит на меня секунду, присаживается на корточки передо мной. – Хей, что-то случилось? – вновь тело затрясло. Обеспокоенные глаза передо мной, понимающие. – Опять друзья? Андрей? Я не выдерживаю. Вздрагивая всем телом, впервые за десять лет я рыдаю, как маленький, под темной лестницей моего университета.