Mneme

Почему нам так больно понимать, что некоторые слова, брошенные в нас — правда? Слова пятнами ложатся на холст. И если до этого мы еще могли сказать, что мы чисты, не запятнаны, то теперь — краска уже легла, c'est la vie. Нам не отмыться, не оттереть краску. Нам остается лишь признать, что собеседник по сути прав, перестать пытаться сбежать от собственного я. Отпустить боль и тихо смириться с ней, приняв как часть себя. Не все способны на это. Да, по правде говоря, почти никто и не способен. И я тоже способен не был. Боль вновь подкатила комком острых осколков к горлу. Я сидел, вцепившись в горячую кружку, напряженно вперив взгляд в пол. На щеке высохшая дорожка недавних слез. Пальцы подрагивали. Голова не могла уместить в себя все то, что я только что услышал. Сердце тяжело стучит в груди, кровь все еще бежит по венам. Мне начинает казаться, что так не должно быть. Слова эхом отдаются в ушах. Как я теперь должен жить? Здесь я не хочу понимать, что это правда. Но уже понимаю. Sois honnêt avec toi-même. В моей голове это звучит как приговор. Все это, все неправильно. Руки немеют. Меня грубо трясут за плечо, я выныриваю, словно из проруби. Рассеянно поднимаю глаза. Вздрагиваю, натыкаясь на пристальные взгляд карих глаз. Кружку выдирают из рук. Мои руки падаю на стол. Вадим мгновенье смотрит на меня, кивает сам себе и вновь садится за стул напротив. — Ты мог обжечься, — словно объясняясь, говорит. Голос спокойный, но глаза такие, будто он уже тоскует по мне. Видимо по тому, кем я был. Я отворачиваюсь. Он замолкает. В напряженной тишине мы сидим вместе. Долго я не выдерживаю. — Можешь достать ручку и бумагу. Видимо, ты здесь знаешь все лучше… — слова царапают горло, а я устало отмечаю, как звучит мой голос. Надломленно, сухо и совсем тихо. Он коротко кивает, и поднимается со стула, потянувшись куда-то в подвешенный над раковиной шкафчик. Я отстраненно наблюдаю за его движениями. Мои пальцы постукивают по столу. Движения Вадима четкие, ровные. Он собранный и сдержанный. Абсолютная противоположность буйного меня. И он <I>мужчина</I> . Мог ли я так изменить свою жизнь за два года? Я думаю о Яне, о том, как собирался поехать к ней. Голова вновь и вновь возвращается к рассказу Вадима. Я не могу о нем не думать. «Он напряжен. Я вижу это по его скованным движениям и выражению лица. Он старается не показывать этого, но я все равно замечаю. Я рассматриваю его, потому что больше ничего не могу сделать. Рослый, высокий и крепкий. Небольшая бородка, такого же коричневого цвета, как глаза и волосы. Правильные черты лица, широкий подбородок, серьезный взгляд. Вадим не урод. Можно даже сказать, красивый. Но он ведь гей, а значит такое говорить нельзя… Мне протягивают кружку с кипятком и чайный пакетик. Мы садимся за стол. Он ставит туда же коробку и начинает. — В первую очередь, запомни — я не лгу. У меня нет причин тебе лгать, — его глаза внимательно смотрят на меня. Я киваю. Такое начало не сулит ничего хорошего. Я прекрасно это понимаю. Вадим тоже. – То, что к тебе вернется память, никто не знал точно. Но все говорили, что эту жизнь ты… Не забудешь. Но мы как-то говорили, и ты сказал, что боишься этого. Я вздрогнул. Слова повторились в моей голове в замедленной перемотке. Он говорил обо мне, но о другом мне. Словно существовала еще одна моя копия, которая просто решила смыться отсюда. Вадим продолжил: — Все, что я знаю, говорила мне Яна и ты сам, — он на секунду прервался, потом чуть сжал губы. — Той зимой ты должен был ехать к ней. Ты попал в аварию. Травма головы, — пыльная картонная коробка из-под обуви, стоявшая на столе, открывается. Оттуда Вадим жестом фокусника извлекает бумажку и складывает на стол. Мои глаза пробегаются по строчкам. „Романов Андрей Исаакович… Травматическая амнезия… Сотрясение…“. Голос Вадима доносился будто издалека. — Я настоял на сохранении этого, — глухо сказал он. Я тупо кивнул. Вадим продолжил. — Врачи диагностировали амнезию. Потом… — Мы были знакомы? — перебил его я. Он качнул головой. — Мы познакомились через полгода после того, как ты попал в больницу. Я все расскажу. Но сначала то, что ты просил рассказать сам, — я вновь смог лишь вяло кивнуть. — Ты пытался жить также и все вспомнить. Навыки у тебя остались — твои руки помнили, как рисовать, мозг помнил на интуитивном уровне, что такое композиция. Ты как-то шутил, что не просто так выбрал профессию, — уголки рта Вадима чуть приподнялись, он глянул на меня. Лицо тут же изменилось. — В общем, ты остался в академии и продолжил учебу на педагога-живописца. Сейчас ты на четвертом курсе… Вот так. Всю мою сознательную жизнь я мечтал об учебе в Академии. Поступил в Питер, перевез сюда и Яну. Я жил своей мечтой. А теперь почти ее осуществил. Даже моей мечты не стало вмиг. Я ничего не помнил, но кивал. Что еще оставалось? — Мы познакомились через общих знакомых. В первый раз встретились в компании на дне рождения твоего одногруппника- Влада, — внутри шевельнулось воспоминание, я помнил, кто такой Влад. Видимо с ним я был знаком до травмы. — Ты подошел ко мне и объявил, что скучать в такое веселье не положено. Потом узнал, что в этот день у меня умер отец. Я наорал на тебя, — взгляд Вадима затуманился. Должно быть, теперь эти воспоминания принесут ему еще больше боли, — как-то печально отметил я про себя. Я не был зол, не был расстроен. Я почти ничего не чувствовал. Но его мне было жаль. Он мне зла не желал, а напугал меня лишь по чистой случайности. — Извини, я… — Не помнишь. Я понял. Повисло тяжелое гнетущее молчание. Я смотрел на него краем глаза. Он сидел прямо. И проклинал все на свете. Я тоже хотел бы сейчас почувствовать злость, но не мог даже близко почувствовать какую-либо сильную эмоцию. Вадим тяжело вздохнул. — Тогда мы выпили вместе, ты решил меня утешить. Я выболтал тебе, что я гей, ты мне — что отнюдь не против дружить с геем. Мы стали общаться. Периодически обедали вместе, я заканчивал университет неподалеку, ты — учился на втором курсе. Ты мне сразу понравился и… — Пожалуйста, не говори так, — я не выдержал. Вадим посмотрел на меня. — Я не могу. Я… Это не я… Не надо, — по его лицу промелькнула тень боли. Он снова кивнул. — Через месяц ты предложил встречаться. Я вцепился в кружку. — Есть что.. Кроме чая? — прохрипел я. Вадим без лишних разговоров выудил коньяк. Забрал у меня кружку, выплеснув чай и налил коньяка. Запрокинув голову, я залпом осушил протянутую емкость с алкоголем. Вадим искал что-то в телефоне, через пару секунд протянул мне его. В телефоне был мой контакт. Без всяких пометок «Любимый» и всего такого. «Андрей». Важнее было фото. Это было не мое изображение, а фото экрана. Адресант: Андрей. Дата получения: тридцатое мая. В две тысячи тринадцатом году. «Я хочу с тобой встречаться. Пойдем в кино?». Мое короткое сообщение поплыло у меня в глазах. Я схватился за стол, чтобы не упасть на пол. Вадим отвел глаза. — Через полгода я переехал к тебе. Мы собирались выручить деньги от моей квартиры и потом продать твою, чтобы купить новую. Мне было херово. По-другому и не скажешь. Слабо промелькнула мысль о Яне. — А что Яна? — мой вопрос ранил его. Но я не мог ничего с собой поделать. Мои мысли стали вращаться вокруг нее, как спутники вокруг Юпитера, как птицы над кормушкой, как светлячки у фонаря. Что с ней? Как она? Где она теперь? Знает ли она обо всем том, что творится в жизни другого меня? Больно ли ей? Вадим молчал. Я боялся задавать вопросы. Но он сам начал на них отвечать. — Яна в порядке, у нее сейчас есть жених. Она простила нас… Тебя и меня, — поправился он. Вадим не был рад этой поправке. Я не знал, чему мне радоваться. — Приходила. Вы нормально общались. Вот так. Нет больше «нас» с Янкой. Моей черноволосой девушкой-дизайнером, с невозможно яркими веснушками. Нет больше ее чувств к романтичному живописцу Андрею, столько раз дарившему ей цветы. Наверное, это логично. По её мнению, никакого влюбленного в неё Андрея уже и нет. Она живет дальше. Она со мной попрощалась. Какими были эти проводы? Как хоронили меня все мои знакомые, и она? Говорили ли хотя бы в никуда слова прощания, представляя, что я уже не я? А нужны ли человеку такие проводы? Я всерьез задумался над этим. И думал, думал, думал. Когда человек уходит — его провожают. Пусть я не умер, но от них ушел. Как говорится, tout passe, tout casse, tout lasse. Даже я не был вечен. Вот и ушел. Моей прежней жизни не было. С кем-то я познакомился заново, кто-то решил не травить свою душу. Яна знала меня нового. И любила кого-то другого. Глупо ее винить. Но я винил. Слезы капали на руку. Что я тогда оплакивал: свою утерянную жизнь или подругу, вряд ли бы смог я ответить. Но слезы текли по щекам, я вздрагивал. Вадим смотрел на меня и не понимал, что ему делать. Я больше не принадлежал ему, если вообще можно было кому-то принадлежать, я не хотел его прикосновений. Хотя сейчас я сам не знаю, чего бы я хотел. Я плакал, плакал рядом с ним. Он видел, он был растерян, ему было больно. Также, как я чувствовал одиночество, Вадим ощущал боль и тоску. Он хотел помочь, утешить. Но не мог, не мог, не мог. Почему все так? Зачем? Тогда, тогда, когда я потерял память, насколько подавлен я был? Помнил ли я родственников? Это не так важно. Я ведь нашел силы жить. У меня появилась новая жизнь, новый дом. Появился любимый человек. Я видел, отчетливо видел в его душе нежность, любовь. Он любил меня, а я… Я не помнил! Я абсолютно ни черта не помнил. Я разозлился, внутри меня огнем вспыхнула ярость. Хотелось вскочить со стула, перевернуть стол, ударить руку о стену, дверь, дверцу, обо что угодно. Расхерачить чертову домашнюю кухню к чертям, уничтожить это место. Нас, которых не было. Его и меня по-отдельности, которые должны были перестать существовать. Уничтожить каждый миллиметр моей вспомненной жизни и обрести жизнь, о которой он хотел улыбаться. Но все, что я смог — швырнуть кружку на пол. Послышался тихий стук. Кружка, не расколовшись, осталась лежать на полу. Я остался сидеть на стуле, он сидел напротив. Мы оба молчали..." Вадим убрал коробку со стола и протянул мне листы бумаги и черную ручку. Я неуверенно повертел ручку в руках и стал бездумно водить ей по листу, рисуя образы, фигуры, мои дурацкие мысли, нашу обидную злобу ни на что. Я словно надеялся, что скомкав листки с каракулями, уничтожу наши эмоции, верну свою жизнь. Но ни одну из жизней было не вернуть. — Я могу спать на диване. Идти мне некуда, так что, как с соседом со мной придется мириться. Помедлив, я поднял глаза на Вадима. Он отвернулся. Как будто бы я собирался его выгонять. Разве он виноват в том, что я вновь стал собой? А может быть я наоборот, перестал собой быть. Для меня и для него мое, так называемое, «я» — абсолютно разные люди, и вряд ли теперь можно что-то изменить. — Я не собираюсь тебя выгонять. Не ты виноват, — голос мой все еще разбит. Мы молча сидели рядом. Вадим достал сигарету и закурил. — Aimer n’est pas sens amer, — услышал я его шепот. Он не должен был быть услышан, но я услышал. И промолчал. Только посмотрел на сигарету. — Ты куришь? — спрашиваю потрескавшимся голосом. Он качает головой. Я понимаю, что мне даже неинтересно, откуда у него сигарета. — А я..? — И ты нет. Дым выходит из сигареты, как пар изо рта зимой. Я думаю о детстве, которое теперь помню, о родителях, которых забыл. О старых школьных друзьях, одногруппниках, Янке… — Дай сигарету. Мне, без раздумий, протягивают пачку.

***

На кухне я просидел до трех часов ночи. Или утра. Передо мной уже лежали три изрисованных листа. Рисую я теперь лучше, чем помнил. Даже знания каким-то образом сохранились в памяти. Не думаю, что именно в моей памяти. Скорее мои пальцы помнят все намного лучше меня. Вадим ушел в гостиную, прихватив с собой коньяк. Я слышал, как тихо закрылась дверь, но замок не щелкнул. О чем думал сейчас Вадим? Невольно я начал пытаться его понять. А через него достучаться и до себя предыдущего. Ведь все наши чувства и мысли — сотни маленьких отражений мыслей других людей. Человек, словно сосуд, вбирает в себя что-то, а что-то отталкивает. Не все мы можем оттолкнуть, не все понять, но тем не менее мы — это все наши знакомства, воспоминания и мнение. Получается, с Вадимом я жил год. Как многое в нем – мое? „Aimer n’est pas sens amer“ — сказал он тогда тихо. «Полюбив, нагорюешься». В каком-то смысле он был прав. Интересно, говорил ли он на французском до встречи со мной? Цитирует ли он фразы, или знает язык? И понял ли он, что бормотал себе под нос я? Вдруг в голову прилетела еще мысль. А какие жесты во мне – его? А сохранились ли они, когда я себя забыл? Или мое постукивание по столу — его жест? Нет, вряд ли. Он такой тихий и спокойный. А может быть он и вовсе не такой? Я лишь терялся в догадках, но ничего нового в своих мыслях не находил, по кругу прокручивая одно и то же. Мне не нравилось, когда он упоминал меня и улыбался. Я нервничал. Мне не нравилось видеть боль в его глазах, этого не хотело все мое существо отдельно от меня. Я не мог в себе разобраться. И потому просто пошел спать. На столе так и остались лежать три рисунка. Все три были его портретами. Ни на одном улыбки не было.

***

Меня осторожно будили. — Андрей… Вставай, — я разлепил глаза, Вадим убрал руку, до этого лежавшую у меня на плече. Я приподнялся. Одежда, в которой я заснул на не расправленной постели, помялась. Кинув хмурый взгляд на Вадима, я свесил ноги с кровати. — Ты собираешься в больницу? Я задумался. В больницу идти не хотелось. Наверное, так было нужно, чтобы мне подтвердили, что память вернулась, или вторую амнезию, как знать. Но все это не было мне нужно. Правильно, добропорядочно, но абсолютно не нужно. — Нет. — Тогда в университет? — почему-то я напрягся. Вадим смотрел на меня пристально. Потом опустил взгляд на руки. Лицо его чуть изменилось, но я не рассмотрел эмоций. Я немного непонимающе заметил, что сжал руки в кулаки. — Что-то не так? — он посмотрел с беспокойством. Мне стало неуютно. Он это понял. — Нет. Все в порядке, — отвернувшись, ответил я. — Хорошо. Подвезти тебя? Я колебался. Его присутствие напрягало меня, говорить с ним было тяжело. Должно быть, мы были хорошей парой. Мое настроение он понял сразу же и кивнул, видно, своим мыслям. Я чувствовал себя надломленным. И мне было просто необходимо себя склеить. Свежий воздух и куча листов бумаги могли мне с легкостью помочь. — Извини, — все же сказал я. Вадим посмотрел на меня снова, посмотрел, как будто на другого меня. Потом тряхнул головой. — Тогда звони, если что. На улице холодно, — затем немного помолчал, и добавил. — Не думай, что я пытаюсь… Подлизаться или еще чего. Я… Помогаю, ладно? Мое удивление было написано на моем лице двадцатым шрифтом. — Я и не думал. Мне нужно проветриться. Вадим кивнул. — Можно тебя попросить? — тихонько спросил я, когда он уже был у двери. Он остановился, но не повернулся. Я расценил это как согласие. — Ты можешь считать меня… Другом? Если бы я видел его лицо, наверняка я бы заметил, как по его лицу вновь пробежала боль. Но без него я остаться тоже боялся. Я чувствовал себя иностранцем, зашедшим не в тот район. А он, хоть и был частью незнакомого мне мира, был сейчас надежнее, чем Яна. — Я постараюсь. Короткий лаконичный ответ, и он исчезает за дверью. А я иду одеваться, чтобы вновь пойти в первый раз в университет после моей повторной амнезии. Но все же чувствую, что идти туда я не хочу.