Семь фаз Его луны

Большая черная лапа – любой бы заплакал. Тсукишима рванул вперед, но покачнулся, скользкие пороги… Говорят, с лап некоматы стекает адское пламя и сажа. Ямагучи схватил его за полу кимоно, Куроо за тонкую руку. С интересом рассматривая бледную кожу, он легко провел его рукой по своему лицу. Лунные камни должны пахнуть свежим рисом, цветами и медом. Тсукишима не пах ничем – только кухонный чад и запад маленького Они. - Прочь, - сказал Тсукишима испуганно. – Не переступай порог, Ямагучи почует твой запах… - Она его все равно найдет, - равнодушно отозвался Куроо, - Теперь его не смыть. Разве что кровью. Я могу съесть маленького человека – тогда она не будет думать о моих следах. - Маленького человека? – Тсукишима опустил взгляд. Ямагучи держался за полу его кимоно, детские пальцы дрожали. Инстинктивно он подался вниз, чтобы приласкать дитя или закрыть ему глаза, но Куроо потянул на себя. Вырвал из рук маленького Они и перетащил за порог – Ямагучи заплакал, горько заплакал от страха и собственной слабости. - Отпусти мою руку, - сказал Тсукишима. – Больно. - Ты лжешь, - вырвалось у Куроо. – Ты не чувствуешь боли. Ты не чувствуешь ничего. Кроме долга перед маленьким человеком. Но долг не сможет открыть тебе истину. Долг не может ничего. - Он плачет, - сказал Тсукишима. Куроо с силой захлопнул седзе – удар бумажных створок о дверной косяк испугал ребенка, и он замолчал. - Уже нет, - сострил Куроо. – Пойдем со мной. Я украду тебя у маленького Они-человека на время. Потом верну, возможно. - Ты уже меня украл, - заметил Тсукишима. Большой черный кот плавно нес его на своей спине над крышами домов, выше и выше. Верхушки сосен, припорошенные снегом, едва касались мягкой шерсти на лапах. Тсукишима опустил руку – зачерпнул снег – и долго рассматривал его между пальцев. Он молчал. Молчал и смотрел впереди себя. Никогда он не доверял Куроо, но никогда и не боялся его. - Ты ничего не чувствуешь, - повторил Куроо, - Я хочу научить тебя чувствовать. Пока ты не уйдешь обратно к луне. - А я уйду? – спросил Тсукишима. - Обязательно, - спокойно отозвался кот. – Камень всегда возвращается к горе, рано или поздно. *** Кагеяма и Хината шли по тонкому первому льду и, когда он звенел, вороненок и его друг легко вздрагивали от страха, от неуверенности. Тонкий лед дрожал, но человек весил слишком мало, чтобы сломать его. Они шли, иногда оглядываясь – Кагеяма злился, потому что устал и уже жалел, что покинул дом. Иногда он оборачивался и смотрел на Хинату, который всегда отвечал ему улыбкой. - Твоя макушка выдаст нас, если отец пролетит мимо, - сказал Кагеяма, надвигая на лоб Хинате темный капюшон. – Наверное, потому он и выбрал тебя. - Он говорил – я должен отвратить от тебя плохое будущее, - сказал Хината неуверенно, потрогав свои волосы. – Мои волосы притянут плохое и отведут беду от тебя. - Глупости… - Кагеяма легко перепрыгнул через заваленную ветками тропинку. – Ты слишком слаб, Хината. И умрешь ты раньше. Он говорил – и тут же спохватился, подал руку, потащив его на себя. Хината тяжело вздохнул и улыбнулся. Кагеяма с самого начала говорил ему, что они не все время проведут вместе – но сразу после этого давал ему понять, что даже это короткое время не собирается делить ни с кем другим. Чувства Кагеямы были осязаемы, ощутимы, как лед, как пламя, их можно было увидеть издалека, их можно было потрогать. Чувства Хинаты были живыми, как росток бамбука, как короткая жизнь лесной стрекозы, их можно было уничтожить, но запретить им существовать или отменить их было сложно. - Я люблю тебя, - сказал Кагеяма. – И никогда не отдам тебя никому, кроме смерти. - Я знаю, - спокойно отозвался Хината. – Я останусь рядом с тобой до конца. Они вышли на залитую льдом реку, держась за руки, как обычные дети. Перья Кагеямы были взъерошены, волосы Хинаты, прикрытые темным капюшоном, освещали им путь. Лед на реке был молодым. Устье реки же еще не замерзло. Пар поднимался от воды, пар был повсюду – река замерзала, готовясь ко сну. - Дай мне руку, - сказал Кагеяма. – Ты упадешь. - Не упаду, - отозвался Хината. – Давай наперегонки до самого устья… Кагеяма не успел отозваться – Хината бросился скользить по первому льду, радуясь концу их путешествия и скорому возвращению домой. Они впервые зашли так далеко без родителей – и он чувствовал, что помог названому брату. Ноги его скользили, улыбка застыла на лице, капюшон спал с волос, обнажив литое золотой. - Нет! – закричал Кагеяма. – Нет, Хината, стой… Он не успел – большой хищный зверь обогнал его. Два прыжка, один рывок, легко и непринужденно – тонкий лед затрещал, обнажая воду. Вода, как лава, отделила льдины одну от другой – Хината качнулся, обернувшись, и тут же застыл в ужасе. Большой хищный зверь смотрел на него, облизываясь. - Некомата?! – закричал Кагеяма. – Нет… Он больше. И массивнее… Это… - Это инугами, глупый вороненок, - сказал кто-то рядом с ним. – Ты принес пламя к реке и разбудил псину-бога. Сам виноват. - А ты кто? – заплакал Кагеяма. – Ты сам кто? Тоже инугами? - А я… - спокойно заявил Кенма, изящно облизывая лапу. – Я некомата. Хината плакал, сжавшись в комочек – большой пес легко обнюхал его и осторожно схватил в пасть тот самый капюшон. - Человечек, - сказал он. – Тебе не стоило отходить от своего дома. Я тебя съем. - Я Хината, - возмутился тот, - И зачем меня есть? Отец вернется за мной… - Отец вернется за ним, - бог показал на испуганного Кагеяму. – Вместо тебя найдет другого. Все в долине знают, что тебя украли только на потеху птенцу. Птенец потешился. Пора мне пообедать тобой… - Эй… - услышали они оба с берега. – Псина-бог! Тащи сюда человеческого ребенка… - Кто осмелился так назвать меня?! – взревел бог. – Паршивая кошка? Я сейчас выну твои внутренности на снег и развешу их по деревьям… Он рассвирепел и одним прыжком оказался возле Кенмы. Кагеяма в ужасе бросился к дереву, но, вспомнив о Хинате, остался на месте, стараясь держаться позади кота. - Так… Так… - рассмеялся бог. – Это же Кенма Некомата… Второй котенок… А где наш старший брат? Его еще не вымели метлой синдайские каруры? - Брат? – Кенма равнодушно повел головой в сторону. – Он у Они. Они любят Куроо. Он приносит зло их врагам. А я – тебе. Синдайский бог-пес, инугами, Ушиджима. - Я не бог-пес, - огрызнулась большая собака. – Я бог. И слушать того, чье гнездо я разорил двести лет назад, я не собираюсь. Кенма вспомнил – и запах крови и пепла встал перед ним. Родное гнездо было сожжено полностью, лишив их дома, крова и материнского молока. Они с Куроо выжили и возмужали. Значит, слухи не врали – бог посетил их нору в ту ночь… - Я отомщу тебе позже, - пообещал Кенма. – Или Куроо отомстит. Недолго тебе осталось властвовать, бог-пес. Отпусти человека на землю. Не такому как ты достанется этот человек. - А что с таким, как я? – жадно спросил Ушиджима. Он бросил Хинату на снег и обнюхал его. – От него пахнет молоком и медом. Я съем его полностью, косточки будут хрустеть на зубах. Я размажу его кровь по снегу – и все вокруг будут видеть мои следы. Я помечу всю долину кровью. - Я был в гнезде карасу-тенгу, - сказал ему Кенма. – Даичи будет тут через пару минут. Он размажет твои внутренности по снегу. И все вокруг будут видеть его следы. Вся стая будет тут. И никто не защитит тебя. Ушиджима поднял нос к небу – и ощутил запахи и звуки крыльев воронья. Они слетались на поживу. Старый бог-пес хотел сожрать человеческого ребенка живьем, но они знал – воронья нынче развелось много, разогнать их быстро не получится. Он замолчал, раздумывая, как поступить. - Я сожру вас обоих, птенчики, - пообещал он. – А тебя, кошка, буду просто бить о снег, пока твой ничтожный дух не исчезнет. Пару прыжков – и огромная собака исчезла за поворотом. Кенма сел на снег, вылизываясь. Его большие глаза с интересом смотрели на маленького человека.