Семь фаз Его луны

Куроо и Тсукишима ушли далеко в горы – хотя кот и не любил покидать свои обычные крыши недомов нелюдей. Он увел свою добычу подальше, чтобы плач маленького Ямагучи не заставил Тсукишиму вернуться. Там, где облака клубились паром, там, где ветер играл с листьями, там, где мирно спали вечным сном духи героев, туда, к развалинам своего храма, привел лунный камень черный кот. - Мне страшно тут, - говорил Куроо. – Бывало раньше… Котенком я стыдился своего храма. Мать говорила – люди строили его из страха, страхом они и пропитали все вокруг. Тут все – из страха, - добавлял он и водил рукой из стороны в сторону. Тсукишима шел за ним, но страха не чувствовал. Он оглядел разрушенные колонны, старый алтарь и речушку, которую когда-то заботливые руки монаха расчистили от камней и веток. Во дворе храма когда-то пустила корни маленькая ива – эта ива спустя годы и разрушила храм, ее мощные корни повредили камни, оставили везде свой плакучий след. - Храм некоматы, бакенеко… - сказал Куроо. – Входи, белокурый камень. Тут ты проведешь со мной время. А быть может, и останешься. - Я не могу остаться, - серьезно сказал Тсукишима. – Ямагучи плачет. Тадаши… Он впервые назвал маленького Они-человека по имени, и ему самому стало страшно за него. Тсукишима никогда не привязывался к людям, никогда не привязывался он и к демонам – но крохотные руки, которые цеплялись за него с самого дня рождения, забыть он не мог. Тсукишима пока еще не решил, что делать с ответственностью, свалившейся на него. Он вообще не хотел ни о чем думать. Так, наверное, и поступают люди, когда дикие коты крадут их из колыбелей. Так, наверное, и поступают юные девушки, когда подобранный на улице кот внезапно начинает говорить с ними. - Иди за мной, - сказал Куроо. Он звал Тсукишиму – и манил его ладонью, вперед, назад, как ребенка – и Тсукишима шел, шел за ним. Он шел за ним и думал, что никогда больше в жизни не сможет забыть этой картины – белоснежный нетронутый снег, ива, которая предала храм, приютивший ее, черный кот, который манит его ладонью, наверное, чтобы съесть или испортить. В большом темном помещении Куроо зажег очаг – он был в полу. Тсукишима смотрел, как неловко тот рвет ветки – и взял их у него. Он сам покормил пламя – пламя ело с руки Тсукишимы. Куроо прикрыл седзе и снял шубу из темного меха. В шубе он казался большим и незнакомым – мягкое суконное кимоно больше шло к нему. Тсукишима не сразу понял, что слишком долго смотрит на некомату. Он улыбнулся – когда тебе нечего сказать, лучше всего именно улыбнуться. - Давным-давно, - сказал он, глядя на то, как плавно двигаются руки лунного юноши, - Я услышал историю об обезьяне, которая пыталась поймать луну. – Куроо дождался, когда сырые циновки согреются пламенем, и лег на них, как кот. – Я ненавижу обезьян. Обезьяний бог согрешил с женщиной из небесного племени – и оттуда появились люди. От греха. И похоти. Так вот… Обезьяна прыгала в воду, чтобы достать луну оттуда. Она же забиралась на самую высокую ветвь, чтобы поймать луну. Но не смогла. Такова легенда – все дорогое нам останется недосягаемым, нетронутым и далеким. Это истина. Я решил восстать против нее. Тсукишима поставил котелок со снегом на очаг, сел рядом и долго смотрел на кота. Его белоснежная ладонь коснулась своих коленей, поправила кимоно и накидку – если они останутся тут надолго, он застынет и превратится в каменную статую, так говорила старая Они. Тсукишиму не волновали обезьяны – он с кратеров своей луны никогда не видел тех далеких, пытающихся достать до него – никто никогда бы не смог коснуться луны, это закон. - Я решил сам стать обезьяной, - сказал ему Куроо. – Но мне повезло. Луна сама упала ко мне в руки. И ты сейчас в моем храме. Я могу оставить тебя здесь на время. Могу и навсегда... Пока ты не покоришься мне. - Тебе это не нужно, - равнодушно сказал Тсукишима. Порыв ветра приоткрыл седзе, забросив в них немного снежной бури. Тсукишима поднял снежинку – она не растаяла. Он снова улыбнулся. Ему снова было нечего сказать. - Ты бы мог оставить меня в том озере, - сказал он. – Но ты научил меня гладить кота и вернул меня Они. Ты бы мог съесть меня в доме Они, пока ее нет. Но ты привел меня в свой храм. Ты хочешь научить меня чувствовать. Ты хочешь провести этот вечер со мной. Ты далеко не обезьяна – ты кот. Если я останусь тут надолго, ты потеряешь ко мне интерес. Ты потеряешься сам. Поэтому я вернусь к Ямагучи, когда тебе наскучит мерзнуть в горах. А ты придешь туда снова. Когда захочешь сам. Он говорил насмешливо и складно – но в его словах Куроо не чувствовал ни уверенности, ни силы. Он смотрел на лунного юношу, сотканного из лунного света и собственных сомнений – и силы покидали его и снова возвращались к нему. Никогда раньше, никогда позже – в этом Куроо был уверен – он не смог бы почувствовать такой интерес. Он сжался в комок, как кот, который впервые увидел что-то неизведанное и пугающее, и тут же расслабился, обмяк. Его темная рука схватила белое запястье и потянула на себя. Куроо сам прижал к себе прохладное тело юноши, и первым нашел его губы. - Холодные и безвкусные, - сказал он, когда поцелуй прервался. – Как ты сам, - добавил он. *** Кенма вернулся к вороньему гнезду, когда замерз. Он сам вернул воронят отцу, но потом поспешил ретироваться – избежать ненужных разговоров и объяснений. Даичи мог бы отблагодарить кота, но никакому коту не нужна благодарность. А Кенме вообще не были нужны тенгу. Он хотел увидеть рыжего человека – и это все. С высоких ветвей он видел свет в окнах. Сугавара – седой ворон – плакал, прижимая к груди сразу двоих детей. Справа был маленький Кагеяма, тот, кого следовало бы наказать, а не защищать. Слева уснул от пережитого страха Хината, рыжий, как солнце. За ним неотрывно следили глаза Кенмы, пока тот не устал. - Я говорил вам держать вблизи дома, - Даичи был суров. – Вы едва не поплатились своей жизнью. Оба. Человеческое дитя предупреждало тебя, Кагеяма. Отец предупреждал тебя. Ты мог погибнуть. Мы могли бы лишиться тебя. Я говорил – в лесу живут разные твари. И не всех их можно увидеть с высоты... - Я не собирался погибать, - упрямо твердил мальчишка. – Но река замерзала, отец. Мы бы не смогли увидеть ее снова... Река стала бы камнем, а я бы всю зиму вспоминал ее... - Мое дитя... – Сугавара выпустил спящего ребенка, обеими руками обнимая родного сына. – Ты должен узнать одну вещь... Река не становится камнем, она просто засыпает. Весной, когда мы сменим наши перья, а солнце вернется на синдайские холмы, река проснется и станет бурной и полновесной. Тогда я сам отведу тебя и Хинату к реке. Я обещаю... Но больше никогда не выпускай моей руки из своей. Если бы инугами съел тебя, я потерял бы смысл моей жизни. - Отец, - сказал Кагеяма. С минуту он силился сдержаться, как пристало бы мужчине – но ребенок в нем взял вверх. Кагеяма заплакал, цепляясь за шею отца, пока Даичи не смягчился – и не взял его на руки. Кагеяма появился на свет через сто лет одиночества и пустоты в гнезде. Даичи искренне верил – боги подарили его. Он любил Сугавару, любил свою стаю, любил гнездище, но все это не имело бы смысла, если бы в гнезде не появился бы птенец. Хотя бы один. Хотя бы однажды. Хината проснулся – и долго потирал ручонкой заспанные глаза. Подобно всем людям, он уже успел забыть о плохом – сон и еда сделали свое дело. Рыжий и улыбающийся он согревал дом одним своим присутствием. Кенма, который следил за ним, отчетливо слышал свое сердце – стойкое и влюбленное. Он хотел стать поближе к человеку с пламенем в волосах и в сердце. - Отец, - сказал Хината. – Кагеяма не виноват. Я сам пошел за ним. Чудовище следило за нами от самого нашего дома. Он хотел меня съесть. Потому что я человек. Кагеяма повел меня к реке, чтобы я успел увидеть реку. Потому что однажды я умру – и не успею пойти к реке. - Глупые дети, - покачал головой Даичи. – Река уснет, и ты уснешь, Хината. Но даже твоей человеческой жизни должно хватить, чтобы дождаться ее пробуждения. - Я все равно бы остался жив, - заявил счастливый ребенок. – Меня спас герой. На нем было кимоно и сандалии. Он носил шарф. А еще у него светлые волосы. Как у меня... Но не такие. - Кенма Некомата, - сказал Сугавара. – Мы должны быть благодарны ему. - Он пришел из неоткуда... – счастливо сказал ребенок. – И вырвал меня из зубов чудовища. Он сказал, что меня нельзя есть. Он и сам маленький и слабый – но он смел. Отец, могу я однажды стать как он? Я хочу тоже быть смелым! - Сможешь, - сказал ему Даичи. – Сможешь... Но кота нужно будет отблагодарить. Мы сделаем это. За спасение нашего сына. И за спасение Хинаты. Хината рассмеялся, отворачиваясь к окну. Кагеяма ревниво смотрел ему вслед. Он хотел сказать, что и сам бы защитил Хинату, но понимал, что никогда бы не сделал этого. Сердце у него пылало. Хината впервые держался поодаль от него – и сердце его пылало, но виной тому был другой.