Семь фаз Его луны

Темное небо разделилось на части – Тсукишима услышал звук собственного сердца в руке у Куроо. Темное небо – полное будущего снега – над головой. Темное небо – или нет? Или это черная шерсть бездомного кота укрыла тебя с головой. Тсукишима спрятался в него полностью, как луна прячется в тьму. Мягкие губы слегка касались его тела – и оставались там. Он не поддавался бы чудовищу, Они, монстру, собственному страху – но Куроо поддался. Быть может, потому что это он шел за ним и вел его за собой. Быть может, потому что он сам унес его в горы, чтобы съесть – как любой бакенеко. А быть может и потому, что ему самому хотелось поддаться. Куроо, черный кот, научил его прикасаться без опаски и отвращения. Тсукишиме хотелось научить его чему-нибудь взамен. Различать луну на водной глади, выть на нее, ощущать ее силу. Тсукишима жил на луне не один – но белоснежных зайцев, которые месят тесто на новогодье, там тоже не было. Был брат – холодный и одинокий – много лет назад он уже был на земле и вернулся оттуда обреченный на одиночество. Тсукишима знал – мир живых поглощает тебя с головой и съедает без остатка, ты возвращается пустым и полым, как луна в начале месяца. Акитеру – старший брат – желал младшему никогда не спускаться с полных воды небес – на земле живут Они и люди, и те, и другие странные, постичь их сложно, а часто и невозможно. Акитеру потерялся много лет назад, он упал и теперь из-за него луна всегда прячется в тумане – Тсукишима думал, если бы брат хотя бы раз позволил бы себе оглянуться и увидеть, что он не один, тогда его одиночество кончилось бы. Его – не самого Тсукишимы. Ибо сейчас над ним нависало темное небо, в котором плавали звездные коты. Он закрыл глаза. Тело его – как у юного жреца, как у павшего бога смерти, как у человека, если бы люди могли светиться изнутри. Куроо смотрел – смотрел и трогал – как кошки окунают лапку в первый снег, в воду, в кровь. Но наслаждение зарождалось медленнее, чем любопытство, он был счастлив, он был жив, он был почти удовлетворен – лунный юноша широко открыв пустые свои глаза смотрел на темные ладони – на их прикосновения – на ласки – и видел отражение своего собственного лица в глазах Куроо. Впервые – и единственный раз – они были наедине, но для обоих это стало таким откровением, что потерянные мысли пали на самое дно разума – и только снег заносил старый храм, горы и вообще человеческий мир, а луна таяла на верхушках сосен – оттуда Акитеру мог бы увидеть счастливое лицо своего брата, если бы захотел. Очнулся Тсукишима только тогда, когда услышал плач Ямагучи. Маленький Они плакал у подножия горы – и с севера на его плач ползли твари, порождения тьмы, все-таки нечасто маленький сын самой страшной синдайской дьяволицы покидал свой дом. - Тсукки… - плакал ребенок. – Тсукки! Тсукишима встал – и снова вспомнил, он в старом храме, на полу, почти обнажен – и Куроо перед ним горит похотью и желанием. Он натянул на себя кимоно и с тоской посмотрел на оби – Куроо испортил шелк, оставив на нем следы своих лап. - Я принесу тебе новое, - сказал он. – Сотканное лучшими мастерами из рода карур. - Лучше помоги мне спуститься вниз, - сказал Тсукишима. – Ямагучи ищет меня – и на его крик могут прийти твари пострашнее даже его матери. - Если я съем его сейчас, ты станешь свободным, - напомнил Куроо. - Если ты съешь его сейчас, я выну из тебя твой дух, - сказал Тсукишима. – Это ребенок, - напомнил он, и голос его прозвучал иначе, серьезнее, теплее… Куроо рассмеялся – и протянул влажную руку своему лунному камню. Тсукишима оперся на нее и улыбнулся в ответ. Он вдруг понял, что уже привык к резкому кошачьему запаху – и теперь ему хотелось бы прийти сюда еще раз, возможно, даже завтра. Ямагучи на его руках быстро согрелся и уснул, напоминая Куроо котенка. Темные волосы и непрошенные веснушки – материнская дьявольская кровь не сделала человека Они, не сделала Они человеком. - Тсукки, - сказал ребенок во сне. – Тсукки. - Тсукки, - повторил за ним Куроо. – Тсукки. Невидимый он шел за Тсукишимой и Ямагучи по веткам деревьев, припорошенных снегом, не оставляя следов, до самого дома. *** Инугами дождался снежной бури, чтобы пометить долину и устье реки – воронье почует его запах и уйдет за ним на восток. Даичи не преследовал старого бога, но богу и не нужны были доказательства. Он был утомлен и голоден – поэтому его путь вел к людское селенье, где вера была крепка, а дети сыты. Он съел одного целиком, проглотил, второго унес в свое логово – большой дикий темный зверь, но перед глазами до сих пор стояло яркое пламя волос человеческого мальчишки и дикий блеск в зрачках котенка. Он однажды уже пробовал котенка на вкус – братья и сестры Кенмы Некоматы тлели в его желудке. Кенма вырос и отрастил острые когти, отвратительный слизняк, комок шерсти… Следовало бы проучить мальчишку… Инугами насытился – и убил последнего ребенка просто так, из желания поиграть. Давил клыками пока мальчишка не испустил дух. Потом отбросил в угол и замолчал. - Отвратительный запах, - услышал он. – Как и все твое логово, грязный пес. - Тебе следовало бы присоединиться ко мне, - привычно ответил Ушиджима. – Кицуне, Ойкава… Ты оценил подарок, который я вчера оставил тебе? – довольно рассмеялся он. Ойкава, лис с четырьмя хвостами, презрительно вышел из своего темного угла, с ненавистью глядя на старого бога. Вчера инугами посетил его храм, дождавшись, пока демон не уснет – он растерзал всех его жрецов, и размазал их внутренности на дверях и священных деревьев. Сразу было понятно, кто посетил храм – но уже спустя много лет их вражды Ойкава до сих пор не мог понять, откуда в старом боге, которому люди строили храмы и молельные дома, столько похоти, жестокости и грязи. Или так было всегда?.. - Ты умрешь в муках, - предрек он. – Предсказание лисицы сбываются. И ты умрешь. В муках. Тебя убьет черная чума. И солнце испепелит тебя. - Я не умру, - пожал плечами Ушиджима. – Я вырву твои хвосты и повешу их над своей дверью. Буду наслаждаться гниющим их запахом. Но сначала я сожру рыжего мальчишку… И птенца из вороньего гнезда. - Слышал, некомата выгнал тебя из долины, - довольно рассмеялся Ойкава. – Только в наших местах кошки гоняют собак, заслуженно… Смелый кот. Куроо, старший, был крупнее и опаснее, но младший не уступает. Выгнал тебя, бога, как шелудивого пса… Ойкава рассмеялся – откидываясь назад – первые лисы пришли в долину с первыми людьми. Красивый, рослый, с пушистыми хвостами, раскосым взглядом – таких лисиц зовут юные девушки, которые влюблены, мужи, когда страсть сжимает их сердце, вдовы, когда кто-то стучит в их темные окна по ночам. Ойкава и родился из этих спрятанных желаний, сокровенных тайн и всего того, что прячется в сердце. Инугами хватило одного прыжка, чтобы оказаться возле Ойкавы. Он схватил тонкое запястье и прижал лиса к стене – но тот продолжал смеяться, даже если бы Ушиджима захлопнул челюсти на его горле, как дикий пес душит лису в ее норе. Ойкава не боялся старого бога. Старый бог не презирал лиса. Эта старая вражда зародилась миллион лет назад – но старый бог и не думал прекращать ее. Если Ойкава покинет долину, старый пес останется совсем один и даже рыжие человеческие дети не смогут скрасить его одиночество. Инугами легко клацнул зубами у самого лица Ойкавы – и принял человеческое обличье. - Лисья морда, грязный комок шерсти, - пробормотал он, впиваясь зубами в шею, - Пахнешь грязью и кровью… Как твои жрицы. Когда я убивал их, они звали тебя по имени… - Ты съел это? – равнодушно показал Ойкава на человеческое тело в углу. – Он же еще дитя. Ты ешь детей? Как воронье? Как Они? - Как бог, - гордо отозвался Ушиджима. – Воронье сегодня кружит над моими храмами… Я припугнул их вороненка… - Того из предсказания Амеонны? – заинтересованно спросил лис. – Чернявый птенчик… Мелкий и славный… Я бы съел его целиком, лишь бы увидеть, как меняется лицо Даичи… - У вороненка есть человеческая игрушка, - перебил его Ушиджима. – Я должен съесть его. Он рыжий – у него пламя на макушке. Я съем его полностью, чтобы его косточки хрустели у меня на зубах, а пламя погасло на языке… - Он всего лишь человек, - разочарованно сказал Ойкава. – А вот вороненок – дело другое. Но я не такой, как ты. Я не пойду по его следам. Лисы поступают иначе. Лисы проникают в дом. Лисы берут дом изнутри… Учись у Ойкавы-Кицуне, старый пес… Он легко рассмеялся, растворяясь на ступеньках храма. Инугами разочарованно выпустил его из своих рук – и повел носом в сторону. Запахи и звуки нес снег к его храму.