Семь фаз Его луны

Когда зима оставила горные вершины – Они Ямагучи вернулась со своих небес. С собой она принесла запахи и звуки войны – пыль, пепел, кровь, пот, горелая плоть, крики поверженных врагов. Они сошла с последней лавиной, в которой погребла целое поселение. Ее сапоги были брошены у порога, груди горели, в глазах поселилось пламя. Маленький сын обрадовался ее возвращению – но тут же заплакал и отпрянул назад. - Подрос, - сказала дьяволица, достав из-за пазухи горсть драгоценных камней по виду напоминавших обычные стеклышки. – Подрос и возмужал, - с гордостью сказала она. Она любила своего сына, как любая мать – и гасила свое желание убивать в присутствии ребенка. Сердце ее успокоилось – маленький Ямагучи обнял ее за обнаженные запачканные в крови ноги. - Он плохо спит, - сказал Тсукишима. – И мало есть. Я зову его Тадаши, ему так нравится. - Его отец был Тадаши, - сказала Они, - Он был крестьянин, высокий и сильный. Я обманула его, притворившись женщиной. Он подарил мне дитя… Заслуженное вымученное мной дитя. Я вымаливала его долгими годами, но боги подарили его мне сейчас. - А где этот Тадаши? – грубовато спросил Тсукишима. – Ты съела его? Она не ответила – улыбка появилась на ее лице и погасла. И Тсукишима увидел – увидел по-настоящему то возможное будущее… Он поманил к себе маленького Ямагучи, и взял его на руки, чтобы уберечь от собственной судьбы. - Ты можешь уйти в горы, - сказал он. – Я позабочусь о нем… Ему лучше замерзать возле моего каменного сердца, чем сгореть от твоего пламени в глазах. Твой запах привлечет сюда богов и ночные тени. Тадаши плохо спит по ночам – потому что многие мечтают пустить его икегумо на собственный свет. - Ты прав, лунный камень, - сказала дьяволица. – Я побуду с ним и пойду на запад… Хьякки мое созвано, в конце лета мы пойдем в человеческие села, чтобы напитать земли страхом и напитаться самим. Мой сын не должен видеть это. Но к тому времени ты растаешь от снега и солнца – и не станет тебя. Лунный камень принадлежит луне, - твердо сказала она. – Говорят, ты принесешь гибель своему обладателю – но, видится мне, погибнешь раньше сам. Мир живых убивает красивые цветы и бабочек. Убьет он и тебя. Тсукишима поднял вверх свои тонкие пальцы и внимательно посмотрел на них. Он не ошибся – и Они была права – он стал худее и прозрачнее, значит, настанет день, когда он растворится в лунном свете и навсегда покинет этот мир. - Нии-сан, - вырвалось у него, когда он вспомнил брата, сидящего в тени кратера, потерявшего смысл бытия – одну лишь землю видел Акитеру, об одной лишь земле скорбел он. - Я знаю, - сказал Тсукишима. – Время необратимо. Но Тадаши пока останется со мной, - твердо сказал он. – Я позабочусь о нем. Он вышел в дальние комнаты – и сын Они пошел вслед за ним, как люди шли за первыми богами в новом мире. *** Кенма едва дождался весны, потому как кошачье сердце полным-полно тепла еще даже в феврале – кошачьи свадьбы, песни под окнами и дикие драки за то, что кажется особенным и ценным. Куроо любил любить – как и любой кот. Девять жизней прожить не гору обойти, и старший брат сам выбирал свои дорожки, некоторые вели к человеческим домам, некоторые в храмы к богам, но одна прочная и странная вела в горы – и это пугало младшего. Кенма видел горящие глаза Куроо, знал о его страсти к луне, чуял он и запах Они в волосах и шерсти брата. Но мешать не было в его правилах. Кенма – кот, он ходит сам по себе. Куроо – стало быть, тоже. Кенма и сам томился весенним теплом и первыми прогалинами. Он высыпался на жарком весеннем солнце – и пропадал прохладными вечерами. Шел он чаще всего к гнездищу карасу-тенгу, сам Даичи привечал его после спасения вороненка. Сугавара-мать кормил, Танака и Ноя болтали всякие глупости. А иногда из-за занавесок на него с любопытством смотрела рыжая макушка. Хината по-детски выглядывал, смеялся, стеснялся и убегал, чтобы потом снова появиться и согреться о теплую шерсть кота. - Как идиот, - грубо говорил Кагеяма. Он ревновал и не скрывал этого. – Не ходи туда. Там отец и взрослые. Нам туда нельзя. Сам он редко слушал старших и гордился этим. Вороненок воспитывался любящими родителями, был избалован и своенравен – но с Хинатой он вел себя как старший, как не самый лучший старший, стоит заметить. - Но ты сам ходил туда, - возразил Хината. – И слушал истории о богах… Я тоже хочу. - Ты хочешь помурлыкать с диким котом, - сказал Кагеяма. – Нельзя, значит, нельзя. Ты мой и останешься со мной. - Кагеяма, ты не прав, - сказал отец. Сугавара сидел в углу и складывал юкаты, аккуратно и осторожно. На нем было драгоценное кимоно, седые перья плавно ложились на шелк. – Хината не твоя собственность. Он твой брат. Люби и чти его как брата. - Вот… - сказал Хината. Он подошел к отцу и осторожно влез к нему на колени. Ласковый человеческий ребенок был очень любим Сугаварой. В отличие от родного сына, Хината всегда шел к нему, отвечал любовью на его заботу и нуждался в нем. - Он мне не брат, - вдруг сказал Кагеяма. Он повернулся к отцу и посмотрел на него холодными темными глазами. – Он мой. Отец принес его мне. И никто не отнимет у меня Хинату. - Смерть отнимет у тебя все, - сказал Кенма. Он неслышно влез в окно и свернулся клубочком у очага. – И даже твою собственную жизнь. Ты, может, и дитя из легенд – но и ты падешь однажды, твои же братья сожрут твою плоть, а кости исчезнут в земле. Смерть отнимет у тебя все. И рыжего тоже. - Я рыжий… - радостно сказал Хината, еще не понимая смысла сказанных Кенмой слов. Он подошел к коту, возбужденный от близости со своим героем и сел рядом, опомнившись, отбежал за спину отца и спрятался там – но улыбка сияла на его лице, ребенок, истинное человеческое дитя… - Меня зовут Хи… Хи… Хината… - сказал он смущенно. - Наше солнце, - сказал гордо Сугавара. – Младший. - Мое… - буркнул Кагеяма. – Личное. Кенма свернулся в клубок, сощурив глаза, рассматривал обоих детей, потом рассмеялся. - Слухи не врали, - сказал он. – Ты действительно дитя из легенд, Кагеяма-кун. Ты станешь великим вороном, а твоя стая крыльями закроет солнце… - он посмотрел на Хинату, и сердце его растаяло. - Но знаешь, - сказал он. – Мир, быть может, и станет твоим, но солнце принадлежит всем, живущим под ним. Ты можешь пропитать землю кровью. Можешь устелить ее перьями. Можешь закрыть солнце. Но тебе все равно не спрятать его свет – оно согреет всех и каждого, а не только тебя. Хината ничего не понял из сказанного – но уже спал, пригревшись в теплом мехе большого кота. Во сне он улыбался, как и положено ребенку. Кагеяма потянулся к нему, но впервые в своей короткой жизни испугался и спрятался за спину Сугавары. - Тсс… - сказал отец. – Хината спит. Неко-сан спит. Кагеяме-куну тоже пора спать. *** Куроо сразу почуял чужой запах – и выгнул спину, когда вошел в свой храм. На полу спал большой косматый энма, уродливый монстр, который пожирает и дома, и людей, и даже землю с могил. Куроо швырнул в спящего камнем – энма проснулся и бросился в бой. - Укай, - сказал он, когда одержал победу. – Зачем ты тут? Разве не тебя прогнали отсюда синдайские каруры? Было это пять десятков лет назад… - Было, - облизнулся людоед, - Я Укай Такэда, сам энма из ада, но каруры зажгли свои сигнальные огни и прогнали меня. Новый слух ходит сейчас по темным уголкам, демонический Куроо. Не слышал? - Не слушаю, - съязвил Куроо. – О предсказании Амеонны? Или о том, что Ямагучи снова спустилась со своих гор? - О том, что если съесть икегумо ее человеческого ребенка, можно обрести силу… - кровожадно сказало чудовище. – Я съем ее дитя, а потом обрушу на нее свой гнев. И на все синдайские холмы. Тут все будет пожрано моим пламенем, - сказал он. Куроо встал, слушая его. Рука за пазухой кимоно, стала темной, длинные когти заострились. - Все будет пожрано пламенем… - горячо заговорил черт. – Все и каждый. Я буду пировать несколько дней. Печенью я вымажу свои шпоры. О сердца я буду закалять свою пику. А голову Ямагучи я… Бесшумно Куроо поднял когтистую лапу – кошачьи глаза сверкнули – и голова энмы покатилась по старым половицам. Куроо взмахнул рукой, которая снова стала человеческой – кровь попала на кимоно и стала черной. - За ним придут другие… - сказал он.