Семь фаз Его луны

Тсукишима играл с Тадаши – так теперь он звал человеческого ребенка – Тадаши бросал камушки в пруд. Последний снег падал с небес – но персиковое дерево уже готовилось зацвести. Тсукишима улыбался, но не ребенку и не самому себе – он слышал и чувствовал запахи весны, и они нравились ему – весна означала обновление, начало начал, розовую пыльцу в воздухе, черную сытую землю, готовую к тому, чтобы дать жизнь. - Тсукки, - сказал ребенок. – Я люблю тебя, Тсукки. - Почему? – спросил лунный камень. Он смотрел на ребенка не то с жалостью, не то с нежностью – Тадаши рос на его глазах, и сейчас уже не цеплялся за его пальцы, не искал его взглядом. Все еще худенький и невысокий, этот маленький Они-Человек теперь пытался выйти в большой мир – и приносил этим одновременно и облегчение, и боль – слишком рано, слишком быстро… - Потому что люблю, - просто сказал ребенок. Он счастливо рассмеялся – и ямочки на его щеках заиграли в самом сердце. Тсукишима поднял руку – и погладил ребенка по лицу. Нежная кожа, покрытая еле заметным пушком, мягкий изгиб детских губ… Нежный, мягкий, еле ощутимый подарок. - Тсукки, - в тон ребенку сказал Куроо. Он лежал на верхней ветке персикового дерева и ревниво наблюдал за ребенком – черные волосы еще хранили в себе запах преисподней, но ни лунный камень, ни Они не ощутили его. - Ямагучи придет и почует тебя, - сказал Тсукишима. – Лучше тебе сегодня уйти. - А если я не хочу? – с интересом спросил Куроо. Он спустился вниз, грациозно как кот или демон – но подошел к подросшему Тадаши. Потрогал его волосы, потрепал за щеку. Тот испуганно спрятался за спину Тсукишимы – и оттуда смотрел на бакенеко – Тадаши помнил его с зимы и немножко презирал. И боялся. - А если и хочешь, то что? – спросил Тсукишима. – Это не твой дом, и у тебя нет прав вторгаться сюда. Ты всего лишь кот. Ты ходишь сам по себе. Так и иди туда, куда хочешь. - Я и пришел туда, куда хочу, - Куроо выгнул спину. – Я пришел не к тебе. Я, может, увидел луну и прыгнул к ней, а попал сюда. Не будь столь мнителен. - Что это значит? – просто спросил Тсукишима, пригладив волосы. – Я не всегда понимаю кошачий язык. - Я тоже, - тихо сказал Тадаши. – Я пойду в дом, Тсукки. Мама скоро вернется… Он все еще дрожал от страха, но почему-то понял, что ему стоит оставить Тсукки одного. Некомата пришел в его дом в третий раз, и все три раза он здесь не ради него, Тадаши. Эта простая истина поразила его и вдохновила. Возможно, пока он мал и не сможет защитить Тсукки. Но может Куроо… Тадаши готов был заплакать от обиды – но справиться с такой несправедливостью он сумел. В конце концов, он наполовину человек. А люди легко приспосабливаются, так сказала мать. - Красивый… - произнес Куроо. – И холодный. Я бы мог съесть тебя – и никогда не смог бы. Это больно. - Что больно? – спросил Тсукишима. Он был чуть выше Куроо и в свете луны казался почти прозрачным. - Я болен, да? – тихо сказал он. – Тут много нечисти в последнее время. Они волнуется. Она боится за Тадаши. - Почему ты так его зовешь? – спросил Куроо. – Это слишком. Я не вынесу. - Потому что так звали его отца, - пояснил Тсукишима. – А имени матери он пока не заслужил. Он еще мал. Я забочусь о нем – но он не сильно вырос за эту зиму. - Ты как хорошая мать, - покачал головой Куроо. – Такие матери редкость. Моя мать умерла, защищая своих котят. Только я и мой младший брат спаслись. Мы упали в нору, которую размыло дождем. В грязи и холоде мы лежали, слушая, как Инугами разрывает нашу мать и наших братьев. Он съел их всех. Я съем его щенков, если они у него появятся. - Злом на зло отвечают только слабые, - сказал Тсукишима. Он посмотрел на кота и улыбнулся. - Ты не слабый, - сказал он. – Наоборот, ты силен. Ты спас Тадаши. И ты разорвал какое-то чудовище по дороге сюда, ты весь пропах кровью. Тадаши чувствует кровь. Она ему нравится, но он пока не осознает этого. Куроо сел рядом, касаясь ладонью светлых волос Тсукишимы. Он гладил бледное лицо – и немного боялся – вдруг Тсукишима исчезнет прямо сейчас и здесь… - Его икегумо хотят съесть, - сказал он. – Если придут за ним, съедят и тебя. - Я камень, - заметил Тсукишима. – Я расколюсь на две части – и останусь камнем. Ямагучи спасет свое дитя. Его икегумо останется при нем. Никто не тронет его. - Глупый, глупый Тсукки, - сказал Куроо. – Ты ничего не знаешь об этих долинах. Я разорвал энму, черта из ада. Он был жаден и зол, ничего больше. Но кроме энмы сюда придут другие. Боги… Старые боги… Демоны… А потом и воронье слетится. От самой Они останется только ее Хьякки и ничего больше. Тадаши твоего съедят с его пеленками. Долина утонет во тьме. И я останусь тут, смотреть на твои осколки. Я не хочу этого. Тсукишима поднял красивые глаза на кота и улыбнулся. Он впервые заметил – Куроо беспокоится, значит, ему не все равно. Тсукишима не умел чувствовать, не чувствовал чужие умения – но впервые осознал, именно это отличает живое от неживого. Неравнодушие. Ценный и редкий дар. У Куроо сердце екая – но и кота, настоящего, живого и теплого. Он настоящий. - Поцелуй меня, - попросил Куроо. – Даже если я умру или ты умрешь, у меня будет что вспомнить. - Я не умею, - напомнил Тсукишима. – Я не знаю, что это. - Тогда я покажу, - сказал Куроо. Он уже шел в темные старые камыши, оставшиеся с прошлого года, в свежую первую зелень, на которую падал последний снег. Тсукишима мог вырвать руку и остаться – но почему-то пошел следом. Ямагучи смотрела на них из-за тонких седзе. Ее заплаканный сын спал на ее коленях. Она хотела выйти и разорвать Куроо – но она тоже ощутила запах крови и поняла, кого защищал бродячий кот на самом деле. И смирилась. Она была женщиной. *** Куроо любил любить – и умел любить. Возможно, таким было его единственное умение. Тсукишима не умел ничего. Но он шел за Куроо, как иногда луна бредет за уличным котом – не то чтобы согреть его холодную нору, не то чтобы навлечь на него беду. Они шли недолго. Спрятались в густых камышах. Куроо лег на землю – и растянулся на ней. Она обжигала кожу – потому что в недрах ее еще пряталась зима, а сердце ее уже поцеловало солнце. Куроо снял с себя хакама, накидку. Темные волосы при свете луны казались седыми. Куроо вдруг понял, что он стар. И Тсукишима прочел его мысли. Он сам разделся – и почти слился с серебряным светом, окружавшим его. Куроо смотрел на него и едва не потерял дар речи – красивый, необыкновенно красивый и нежный. Как хрупкое стекло, как тот человеческий детеныш. Протянул руку – чтобы коснуться, но потерялся еще не половине пути к нему. Рывком жадно он заставил Тсукишиму лечь – а сам лег сверху. Большая рука-лапа водила по телу, срывая остатки одежды, касаясь груди, живота. Сгреб в ладонь вялый член, яички, сдавил. Тсукишима не отозвался. Он с интересом смотрел – неужели даже эти части его тела могут заинтересовать, могут понравиться. И провалился в темные глаза Куроо по локоть, по колено. Еще ничего не чувствовал, но уже не мог сопротивляться. Куроо умел любить. Тсукишима умел учиться. Способный ученик. Он знал – он не женщина – у женщин есть другие сокровенные места, но Куроо как будто обезумел. Он смотрел на луну с детства – и вдруг луна упала, чтобы согреть его или заморозить. Собственное тело перестало слушаться. Куроо вспомнил – весна пришла к нему еще осенью, когда он впервые увидел нагое тело мальчишки, подаренного Они. И вот нагой мальчишка лежит под ним. Куроо захотелось поскорее войти в него – и остаться там на время. Чтобы больше никто не мог сделать Тсукишиму своим. - Мало времени, - сказал Тсукишима. – Меня хватятся… От его слов Куроо опомнился – и потерялся вновь. Он любил, как умел – но это было его единственное счастливое умение. Он вошел в него. Жадно толчками он пробивал себе путь – вперед и назад – к темным синдайским полям, к светлому лику луны. Камень, пущенный вслед бродячему коту. Лунный луч, сопровождающий его до дома. Горячо и холодно. Холодно и горячо. Куроо излился – а потом снова – и семя его стекало по бледной коже, по нежному телу – так много, так мало – не то времени, не то сил. - Я люблю тебя, - сказал он в отчаянье. – Не исчезай больше в облаках. Тсукишима слышал эти слова во второй раз за день – и в этот раз он понял, что они означают. Взгляд его остался на груди у Куроо, пока его семя застывало внутри.