Семь фаз Его луны

Расцветают весны – и лето приближалось издалека – пробуждая своим дыханием и утренние туманы, и вечерний дым. Над синдайскими холмами снова блуждало эхо войны – кровью пахла река, кровью смазаны были скрипящие колеса обоза. Ойкава, лис с четырьмя хвостами, покинул свой храм на закате – в ночном воздухе лисы летят быстрее пущенной стрелы. Он был наряден и красив – и в таком обличье мог попроситься на ночлег и в человеческий дом, и в храм к богу. Но Ойкаву не интересовали ни те, ни другие. Он шел на запах пророчества, на шум будущей победы – он был войн и заранее готовился к своему сражению. Амеонна Шимизу предсказала ему великую победу над страхом и поражение в бою с ребенком. Ойкава был готов. Дорога извивалась – и на пути он встречал и призраков, и чудовищ, пожирающих свою добычу. Наступало лето – в воздухе уже разливался его терпкий привкус, а значит, из нор выходили и те, кто спал зимой, и те, кто прятал там свои сокровища. Ойкава же шел посмотреть и потрогать – быть может, даже попробовать на вкус. Он никогда и никого не любил. Кроме себя. Так действуют лисы – и все, что люди знают о них, только это. Ойкаве снились сны из прошлых жизней – и люди строили ему храмы, в которых поклонялись ему. Ойкава любил любить – но любил только себя. Круг замкнулся и центром его стал Ойкава. Много лет назад он, опьяненный своей смелостью, бросил вызов всем на синдайских холмах – но никто не вышел против него. Они Ямагучи разглядела его милое лицо – и не стала убивать лисенка, каруры не покидали своих гнезд – и тогда он нашел старый храм старого бога и разорил его. Инугами вышел и долго смотрел на молодого зверя – потом лапой переломил ему пятый хвост, оторвал его и прибил над своим алтарем, как трофей. Раненный и едва живой, Ойкава еле успел спрятаться в своей норе – из нее он вышел только десять лет спустя, но пятый хвост он потерял, как и свою честь. Инугами, старый грязный бог, стал его первым врагом – и единственным. Ойкава не хотел власти. Не мечтал он и о том, чтобы возвыситься. Он и без того был любим и собой, и другими – ему хватало этого света. Но он всегда платил по долгам… И никогда ничего не забывал. Вернуть свой хвост, свое достоинство, убить старого Инугами – вот чего хотел лис. И он был готов ради этого проникнуть в любой дом, в любой храм. Он слышал от Амеонны – ее красота пленила даже его – о маленьком вороненке, последнем птенце большой стаи – и сам иногда смотрел на гнездище Карасу Тенгу. Старые Тенгу с радостью растили своих птенцов – и один из них был человеческим детенышем, зато во взгляде второго читалась сила. Молодые птенцы, полные сил и свежей крови – хорошая добыча, но сытый лис не этого искал в гнезде Карасу Тенгу. Он томился ожиданием исполнения мрачного предсказания – и этого же и желал больше всего на свете. Ойкава был лис – а лисы никогда не ждут приглашения в ваш дом. Лисы приходят сами. И уходят, насытившись. Там, где люди живы, злятся, смеются, любят и ненавидят – есть место лисам. Там, где мертвенно тихо и холодно, лис никогда нет. *** Куроо пришел к Тсукишиме еще два раза – а на третий он сам нашел его нору. Он выбрался на несколько часов – Они приболела, она снова носила под сердцем чье-то дитя – и маленький Тадаши, окрепший и подросший этой весной, плакал, умоляя Тсукки не оставлять его одного. Когда Тсукишима покинул ненадолго усталый дом Они – он по следам вышел на предгорье, там он и нашел Куроо – тот спал, и сон его был свят и безмятежен, как сама весна. - Тсукки, - сказал Куроо. Он потягивался, как настоящий кот, улыбался, как человек, и целовал его, как дьявол. - Не называй меня так, - сказал лунный камень. Он выглядел бледным и спокойным – и в чертах его лица Куроо видел отражение собственных чувств, страха потерять его и счастья обладать им. Он протянул руку – Тсукишима не отодвинулся, но выглядел потерянным, испуганным и одиноким. Куроо сам повел его за собой в горы – а тот неожиданно согласился. Он долго целовал его пальцы – длинные, тонкие, такие непохожие на человеческие – потом рассматривал их в свете своей собственный луны. Тсукишима краснел и бледнел – ласки живого настоящего Куроо пугали его – он-то знал только ледяные прикосновения своего глупого старшего брата и нежные робкие объятья маленького Тадаши. Куроо был другим – и Тсукишима знал – вот его пальцы тянут за пояс, стаскивают с него кимоно, обнажают гладкую безволосую грудь, рисуют на ней бесконечные узоры. Куроо поддался – Тсукишима лежал на спине и считал минуты – оказывается, согреться можно не только у костра или у постели ребенка – вот горячее тело взрослого екая, и этот екай пахнет и слышится по-другому, он нагой и настоящий. Тело твое камень, но этот екай, рожденный от бродячей столетней кошки, погружает в тебя палец, потом два – потом входит сам, торопливо двигается, горячо сдавливая тебя изнутри – и заполняет тебя семенем, пытаясь не то оставить в тебе свой след, не то просто пытаясь уничтожить темнеющую пустоту внутри тебя. Тсукишима поддавался ему – он привык идти за сильным – но вот с удивлением понял, ему нравится эта игра, он стонет и выгибает спину – как, наверное, это делал Акитеру, как, наверное, это делают красивые робкие человеческие женщины. Когда все кончилось, Куроо умыл его. Сам – языком, подушечками своих опасных лап, мягкой тканью. Тсукишима молча наблюдал за его движениями – и в каждом из них он читал заботу и тепло. Куроо был рядом. Тсукишима сам пришел к нему. И уже не имело значения, сколько еще ему предстояло прожить на земле – день или год… - Ты умираешь, Тсукки, - сказал Куроо. – Ты стал бледным, и кожа твоя прозрачная, как вода. - Это правда, - робко сказал Тсукишима. – Но я предпочитаю верить в этот самый момент, и не думать о будущем. Когда я умру, я вернусь на луну – и останусь там. Это вечный круг, который не прервется. Я часть луны. - Ее лучшая часть, - сказал Куроо. – Значит ли это, что я должен отпустить тебя? Сегодня или через год? - Не знаю, - сказал Тсукишима. Он лежал, прижавшись к теплому боку большой дикой кошки и грелся, грелся, грелся о нее. Время остановилось – и только запах цветущих трав окутывал пещеру, ее низкие своды и сырые каменные настилы. - Они тоже умирает, - сказал Тсукишима. – Она больна, потому что снова поддалась своей страсти. Тадаши не мог убить ее. Он был сыном человека. Но тот, что растет внутри нее, подпитывается икегумо. Она ест печень своих врагов – и вырастила в себе настоящее чудовище. Я иногда слышу его голос. Мне не страшно – но Тадаши плохо спит по ночам. Он поднял красивые спокойные глаза на Куроо и сказал, тихо и отчетливо. - Ты должен спасти его, Куроо Некомата, - сказал он. – Обязательно. - Почему я? – спросил Куроо. – У него есть мать и есть ты. Зачем я буду спасать человеческое дитя от собственного младшего брата? - Потому что этого не смогу сделать я, - спокойно сказал Тсукишима. – И потому что ты любишь меня. А я люблю Тадаши. Я вырастил его. Я не хочу, чтобы Тадаши умер. Он мал и слаб – но у него внутри большое сердце. Человеческое… - добавил он. Он подумал – снова лег на обнаженную грудь Куроо, чтобы еще раз услышать звук его сердца – вдруг это последний раз или даже предпоследний?.. Куроо провел ладонью – влажная кожа охладила его до самого дна его души. Он вдруг осознал, четко и навсегда, Тсукишима прав, он умирает, и Они родит миру чудовище, какое должна была родить, и чудовище это пройдется по земле смерчем, выжжет синдайские холмы, храмы и горы – и маленький слабый Тадаши умрет вместе с Кенмой и им самим. А боги не воскресят их – потому что боги в их местах – это старые шелудивые прожорливые псы… - Я покину эти места, - сказал Куроо. – Пойдешь со мной? Мой младший брат останется с Карасу Тенгу. Он любит воронов – и те примут его. Синдайские каруры поднимутся к небесам. А значит, никто не пострадает. Если захочешь, возьмем с собой дитя Они. Пусть Тадаши растет вдалеке от этих мест. Или как там ты зовешь его?.. - Ему нельзя уходить отсюда, - перебил его Тсукишима. – Тадаши займет место Ямагучи. Наполовину он человек… Но наполовину он Они. Негоже ему бежать от опасности. Тадаши должен собрать свое Хьякки. Он сможет. Екаи пойдут за ним… Я же пошел… - сказал он, помолчав. - Глупый, глупый Тсукки, - сказал Куроо. Он не удержался – и снова целовал теплые губы, чуть припухлые от его поцелуев. Тсукишима снова поддавался – раскинув руки, наслаждался, как ребенок, грелся и согревал его сам. Весна кончалась – и между ними больше не было тайн. Семя Куроо застывало на бедрах лунного камня. Лунный камень таял – но никаких сожалений больше не было. Время остановилось – нет. Время продолжало бежать, и ход его был неумолим. - А где сейчас твой брат? – спросил Тсукишима. – Карасу Тенгу приютили его? - Он кот, значит, ходит сам по себе, - сказал Куроо. – Я видел его на прошлой неделе. Он играл с рыжим птенцом в их гнездище. - Темный птенец… Наследник стаи, да? – Тсукишима вспомнил, - Они сказала – по его следу идут лисы. - Лисы… - повторил за ним Куроо. – И ты уверен? Лисы? Дикие лисы? Или домашние? - Лисий бог идет за темноголовым птенцом, - уверенно сказал Тсукишима. – Он дал себе клятву найти птенца из пророчества Амеонны. И тогда твой брат… Будет там. Быть может, и ты должен пойти туда?.. Он говорил – и голос его прервал дикий крик, раздавшийся над холмами.