Семь фаз Его луны

Кагеяма играл с яркими камушками, которых отец заботливо оставил у двери. Как и каждый родитель, более всего Карасу Тенгу ценили покой и радость единственного ребенка – Кагеяма же был вороненок, пусть и рожденный из литой тьмы, единственный и желанный. Яркие камушки – каждый стоил больше, чем целая страна – привлекли внимание Сугавары еще там, в клетке над морем и его демонами. Он забрал их с собой – хотел принести в жертву. Но потом у него появился птенец, маленький, гордый, с темным хохолком. И второй – рыжий, как солнце, украденный. Подобно Хинате, солнцу, Сугавара и Даичи украли и драгоценные камушки – и Кагеяма, не думая о последствиях, радостно играл и с тем, и с другим. Сегодня Хинаты не было – он был болен, последние весенние ветры лишили его здоровья, и Кагеяме не было совестно предаваться детским забавам. Он играл, как играют любые дети на земле – и походил теперь на обычного ребенка. - Вот он, - сказала Амеонна. Она выплыла из тумана и показывала четыреххвостому лису на вороненка. На прекрасном нагом теле вились литые дожди как платья, радуга вместо шарфа. Шимизу была прекрасна – истинная дочь дождя – но и холодна. Говорили, что Шимизу любит юную Дзасики-Вараси, домашнего екая, который обычно хоронится под половицами и за седзе. Однажды, опустошив человеческое жилище, Ойкава ее увидел – она пряталась от лисицы и ее хвостов за алтарем. Маленькая, закутанная в слишком большое для ее роста кимоно, с большими испуганными глазами – именно такому жалкому существу отдала Амеонна Шимизу свое сердце. Но даже у богов, даже у чудовищ есть право выбора – таков был закон. - Он не похож на страшного монстра, который сметет синдайские холмы с лица земли, - сказал Ойкава. – Скорее он дитя, глупое, бессмысленное дитя. - Намного глупее, чем был ты, - кивнула Амеонна. – Но он станет в миллион раз умнее тебя, когда встанет на крыло. И красивее. И сильнее. Поцелованный богами в затылок. Настоящее чудо. Или чудище. - Я съем его, и все забудется, - гордо сказал Ойкава. – Лисы идут за добычей. Если он позовет меня в дом – я разорю гнездище. - Воронье растерзает тебя первыми… - рассмеялась красавица. – Но мне пора. Летние дожди собрались на востоке. Я должна впитать их силу и родить настоящие грозы. А потом я спрячусь под половицами старого дома. И буду греть ту, что люблю больше чем ваши глупые холмы и ваше глупое будущее… Она самодовольно и счастливо улыбнулась – не Ойкаве, миру – и растворилась в воздухе. Кагеяма почувствовал запах чужака – ощетинился, поднял темные злые глазки – и тут же испуганно отшатнулся. Как истинный ребенок, нахмурился, готовый расплакаться и позвать отца, стаю, богов – кого угодно, лишь бы этот лис в шелковой накидке не приближался к нему, лишь бы не смотрел на него, не тянул свою руку… - Не подходи ко мне, Кицуне! – грубо выкрикнул малыш, но голос у него дрожал. – Я разорву твое сердце. - А я съем тебя целиком, - ощетинился Ойкава. Он подскочил к вороненку, одним прыжком лег вокруг него, когтистой лапой пригладив его взъерошенные волосы. – Это ты у нас малыш из предсказания? Это твое великое будущее грезится мне вдалеке? - А… - Кагеяма задрожал, яркие камушки выпали из ладошки, рассыпались в траве. - Я Кицуне, лисий бог, пришел в надежде, что ты сам пригласишь меня войти, - сказал Ойкава. – Но жирное твое тельце слишком аппетитно, малыш. Я съем тебя, не жуя. Твое икегумо станет частью моего тела, твои будущие победы – моими. Испуганный Кагеяма открыл большие глаза – и задрожал. Перед ним прекрасный лисий бог превращался медленно, но верно в большое серое чудовище с огромной пастью, и пасть эта тянулась к нему – на дне желудка Ойкавы Кагеяма увидел и других Карасу Тенгу, были там и лесные божества, были жрецы, была кровь, была смерть. Он закричал… Позади, в доме, в бреду горячки Хината внезапно очнулся – открыл большие чистые свои глаза. Сугавара приложил лапу ко лбу приемыша – и задрожал. Его сердце ощутило опасность, а пальцы сжались – Сугавара, поседевший в юности ворон, почуял смерть вблизи своего гнезда. - Кагеяма! – закричал он. – Кагеяма, где ты? Хината тихо заплакал. Он вдруг понял, что больше не увидит Кагеяму. Сердечко его затрепетало – а простуда взяла свое. Человек закрыл глаза и потерялся между двумя мирами. Даичи, который встал тут же на крыло, срывая крышу с собственного дома, увидел только четыре хвоста, радугой встающие перед ним – первый в виде дождя, второй в виде ветра, третий – пламени, четвертый – крови. И только яркие камушки, каждый стоимостью в целый город, лежали на траве. *** Они Ямагучи не открыла дверь Тсукишиме. Лунный камень сел на мокрый пол и стал ждать. Он знал – она прекрасно понимает, куда он бежит последние месяцы. Он ее предал. Не ее – а Тадаши, не Тадаши – а Акитеру. Но теперь перед глазами бежал, летел, расстилался темной дорогой большой дикий кот. Только о нем были мысли луны. Только к нему стелился лунный луч. - Ты опоздал, - сказала она. Большая и неповоротливая, Они доживала свои последние дни. Она была беременна. В ее теле жил монстр. И страшнее всего было представить, от кого она зачала монстра. Тсукишима поднял на нее бесцветные свои глаза и улыбнулся. Он знал, что улыбка должна быть к месту, но после всего того, что он пережил сегодня – он просто хотел улыбаться… - Жалкий кусок грязи, - процедили сквозь зубы Они. Она ударила его – и он упал, потом снова, снова и снова. Удары сыпались на бледную кожу, Тсукишима считал их, первый, десятый, сотый… Он лежал на земле и не прятал своего лица – потому что считал себя виноватым перед ней, перед Тадаши, перед Акитеру. А потом она заплакала – большая безобразная Они. Заплакала – маленькая раненная в сердце женщина. - Это дитя Они с горы Хаттайя, - сказала она, - Он нашел меня в горах, когда я спала. Мы бились при солнце, а когда солнце село, при луне. Твои лунные братья содрогались от наших воплей. А потом я победила его – и он плеснул мне в лицо своим семенем, чтобы осквернить меня. Я Они, но я люблю отца Тадаши с того самого дня, когда впервые увидела его в лесу, пришедшим за хворостом. Я не люблю Они. Я не хочу носить в себе дитя Они – и все-таки Оно растет во мне. Растет и раздвигает мои чресла, пожирает меня изнутри, уничтожает мое икегумо. Из-за него я постоянно голодна – иногда я хочу съесть тебя, иногда – Тадаши. Она плакала – и Тсукишима увидел – в ее пальцах теперь была зажата большая ее палица. Она собиралась убить его, Тсукишиму. За то, что он, Тсукишима, не спас ее. Не пытался даже. - Я постоянно голодна, кусочек луны, - сказала она. – Я уже разорила две деревни, а теперь пойду к карурам… В их гнездах много храмов, много дев, много яиц и птенцов. Я съем все, что найду, всех, до кого доберется моя рука. Никто не сможет противостоять мне. Никто не попробует даже. Она размахнулась и пригвоздила ладонью его слабое тело к земле – вторая рука размахнулась, чтобы поднять палицу высоко над его тенью. - Поэтому я лучше убью тебя, - сказала она. – Ты все равно умираешь, Тсукки… Я убью тебя – и пусть ты вернешься к своей луне. А потом я съем Тадаши – и умру сама. И это чудовище родится из моего пепла. Она замахнулась палицей – и Тсукишима подумал, стоит ли ему жить дальше. Измотанный и сломленный он думал только о том, как хочется поскорее забыться – и пусть в вечном забытьи ему снятся мягкие шерсть кота и его теплые лапы. Больше ничего не желал лунный камень, ни к чему не стремился он. Болью, единой болью был он жив – ничто другое не имело власти над ним. А обезумевшая Они, которую съедали заживо, собиралась обрушить на него весь свой гнев. И все свое одиночество. - Остановись, - закричал маленький Тадаши. Большие его глаза вспыхнули болью и страхом – крохотные ручонки вцепились в материнские руки. – Не тронь, Тсукки! Тсукки должен жить! Иначе я никогда не прощу тебя, мама! - На что мне твое прощение, Тадаши? – спросила Они. – Ты так же слаб, как и все вы, смертные. Тот, что внутри меня, рожден из проклятья. Он никогда не назовет меня матерью, но мне теперь это и не нужно. Я дам ему жизнь – а вам всем смерть. - Остановись, - взмолился Тадаши. Глаза его наполнились слезами, маленьким телом своим он заслонил большого раненного Тсукишиму – и тот внезапно остановился, отбросив сомнения и вопросы, терзавшие его сердце. Он что-то услышал – и потерял интерес к тому, что было вокруг него. - Остановись, - сказал сам себе Тсукишима. Его синяя от ударов ладонь мягко коснулась груди, потом опустилась ниже. Кимоно порвалось, но кожа осталась цела – тело его, умирающее в лучах солнца, прятало самое дорогое, чем теперь мог гордиться он. - Остановись, - повторил он. Пальцы его сжались и снова отпустило – под его пальцами настойчиво и горячо билась маленькая жизнь, самая настоящая, самая искренняя на свете. Тсукишима испугался – но тут же все понял. Он получил от Куроо в подарок не только любовь и свободу, не только знания и опыт – он получил от него дитя. - Маленького темного котенка, - сказал он сам себе. И взгляд его тут же наткнулся на Тадаши, которого Они держала прямо перед собой, за детское тонкое горлышко, пытаясь исторгнуть из него его детскую жизнь, которую сама когда-то и подарила. - Мама… - прохрипел ребенок. – Тсукки… - Остановись, - повторил Тсукишима. Он поднял голову – луна уже взошла – Акитеру смотрел на него, свет луны наполнил его раненное тело и сердце – и сила, доселе неведомая ему, стала частью его жизни. Он встал на ноги – и тонкими своими пальцами остановил руку Они. А потом вырвал из ее лап Тадаши, отчаянно и смело, как кошка-мать защищает своих котят, когда злой старый бог разоряет ее гнездо. - Остановись, - повторил он уже высоко в кронах деревьев, когда навсегда покидал дом Они Ямагучи, с Тадаши на руках. – Не умирай, Тадаши. Я люблю тебя.