Семь фаз Его луны

Но уже обуяло пламенем старые синдайские холмы – и пламя было не остановить, ибо из самих глубин Ада пришло пламя. Энмы, бесы, сами выходили из старых храмов полюбоваться на алые языки – и гибли в них. Они, дьяволица, раненная самой луной, умирала в родовых муках – она уже дарила этому миру детей, и готовилась подарить последнего. Зачатый в бою, это дитя уносило с собой жизнь великой Ямагучи, но оно и не нуждалось в ней. - Мама, - сказал маленький Тадаши. Он очнулся под порогом старого дома, брошенного людьми. Чьи-то мягкие пальцы касались его лба, гладили его нежно и тепло. Он почувствовал – и даже боги не могли отменить этого – нежное дыхание женщины, настоящей женщины, и заплакал тогда. Тсукки снова спас его. Тсукки снова спас его, ничтожного и слабого. - Я люблю тебя, Тсукки, - плакал он в забытьи. – Мама… Тсукки… - Спи, дитя, - говорил кто-то красивый и нежный рядом. – Спи, и, быть может, во сне твоя луна снизойдет до тебя. - Моя луна, - сказал Тадаши – и впервые спокойно и хорошо стало ему. Следы материнской ладони стали бледнеть на детской еще коже, а потом совсем погасли. Он забыл, что Они пыталась отнять данную ему жизнь. Он помнил только о ее любви, о ее короткой весне – и о том, как сейчас она дает жизнь его брату. Младшему брату. Настоящему. - Спи, дитя, - сказал еще раз голос в темноте. С шумом падали деревья, каруры встали на крыло, чтобы защитить своих птенцов и свои гнезда, а над ними бушевал темным демоном сам Даичи – потерявший драгоценного Кагеяму. Мир стенал и плакал перед ними. Тсукишимы тут не было. Он спас Тадаши, и ушел искать безопасное место для себя. Внутри себя лунный камень носил маленькую живую жизнь. Мокрую и настоящую. - Я ношу в себе котенка, - говорил он себе. – Я больше не принадлежу Куроо – некомате или Ямагучи – Они. Я больше не принадлежу даже луне. Я принадлежу моему котенку, - и ладонь его заботливо тянулась к плоскому животу, к белой коже. Умирающие холмы соглашались с ним. *** Ойкава спал высоко в горах, куда могли прийти только лисы. Никакого воронья – хотя плач Сугавары слышен далеко. Никакого воронья – и маленький испуганный Кагеяма одинаково раздражал и возбуждал аппетит. Ойкава собирался съесть птенца, но почему-то откладывал это снова и снова. Он знал, что происходит там, внизу. Они Ямагучи рожала – и лисы укрылись в своих норах. Ойкава с собой в нору принес взъерошенного птенца. Поиграть и съесть. - Я тебя не боюсь, - заявлял ему малыш. – Ты всего лишь дух. Екай, как и все. Карасу Тенгу жили на холмах задолго до твоего рождения. И будем жить, - закончил он. - Ты прав, - покачал Ойкава пушистым хвостом, - Я съем тебя, но твое чертово племя будет жить и дальше. Всех мне не съесть. Взрослые вороны большие и грязные, их икегумо – падаль. Твое пока нет. Гордись, что тебя украли и съели лисы. Ты станешь екаем после смерти. - Я не умру, - сказал Кагеяма. – Потому что, по преданию Амеонны, я спасу эти холмы. А они горят. И ты сгоришь с ними. - Они горят, - повторил за ним Ойкава, он приоткрыл дверь храма и долго смотрел вниз, - Там рождается чудовище пострашнее тебя, вороненок, - сказал он. – Оно придет и сюда однажды. У меня пока есть время – у тебя же его нет. Я должен съесть тебя, чтобы твое тельце стало частью моего. - Хината в гнезде, - внезапно вырвалось у Кагеямы – и его красивые злые глаза показались Ойкаве обеспокоенными, - Он погибнет. У него нет крыльев. Отец ищет меня – и огонь... - Кто есть Хината? – с интересом спросил Ойкава. – Тот человеческий детеныш? Не переживай, дитя, - большая когтистая лапа коснулась темных волос, - он, наверняка, уже умер. - Почему? – Кагеяма посмотрел на лиса – и по-детски его рука вцепилась в пушистые хвосты. – Почему? - Потому что старый бог давно решил съесть ребенка, - выругался Ойкава. – Он однажды уже пытался напасть на него, там, у замерзшей реки. Теперь Инугами придет за ним снова. Этот старый пес... – с ненавистью сказал лис, - Ушивака... Он хитер. Он шел по моему следу, когда я решил съесть тебя. Он знал, что оба ворона встанут потом на крыло. И не так страшен твой Даичи, как страшен Сугавара. Седой ворон кровожаден и жесток. Материнство едва ли смягчило его сердце. Придет Сугавара. И Инугами никогда бы не получил рыжее дитя, если бы в гнезде был Сугавара. А вот сейчас... - Хинату съедят? – с тоской спросил Кагеяма, - Я должен защитить его. Хината мой. Он мне обещан. - Обещанные тоже умирают, - сказал Ойкава. – А теперь иди и спи. И не вздумай убегать – я съем тебя с косточками. Я должен сейчас лежать на дне, пока твои родители не успокоятся. Потом, ночью, я унесу тебя в лес и съем. А пока дай мне покой. Он замолчал – укрыв пушистым хвостом себя, вторым придвинув к себе Кагеяму. Запахи горящих деревьев и плачущего неба стали невыносимыми. «Хината, - взмолился Кагеяма, - Не умирай! Пусть твой герой, некомата, спасет тебя, если уж этого не смог сделать я» *** Они Ямагучи рожала – и мир содрогался от ее предсмертных рыков. Судороги стягивали землю, пробивали в ней брешь. Из ее тела рвалось в мир демоническое дитя, настоящее чудовище, большое и темное. Так рожают женщины – и не имеет значения, какие, человеческие или нет. Они тоже была женщиной – мать наградила ее маткой, пульсирующей и настоящей, из которой приходили в мир ее дети, одни, чтобы разрушать, другие, чтобы любить луну. Они зачинала их с одинаковой страстью, в одинаковом одиночестве. Они рожала их с одинаковой нежностью, в одинаковой боли. Женщины, исторгающие из себя дитя, наполовину боги – в природе мужи могут убить, спасти, построить, отыскать, но только слабая женщина способна подарить миру жизнь – и в этом ее проклятое величие. Роды начинаются медленно, а в конце превращают мир женщины в цветущий ад, в горящий рай – врата его открыты, пропуская из материнского лона в большой странный мир маленькое нечто – то, что возвысит этот самый мир или уничтожит его. Они знала, что умрет сегодня – даже у демонов есть смерть, бессмертные боги единственные обделены ею. Но смерть не могла коснуться ее изнутри больнее – ее дитя рвалось из ее тела, готовое предать ее. Разве не она дала ему жизнь? Разве не она растила и берегла его? Этот мир, эти холмы, екаи и духи – они опасны... Не лучше было бы остаться навечно с матерью, в ее теплой утробе, сегодня и навсегда?.. Они Ямагучи потеряла рассудок и смысл – она заранее прощалась со своим последним детенышем – и тосковала по нему. Запах родов и крови привлек сюда и других. Екаи шли из разных мест, покидая уютные норы и холодные храмы, чтобы увидеть смерть Они, которой подчинялись долгое время. Ее заботливо взращенное Хьякки распадалось сейчас – и Они видела это, смирялась с этим – даже когда слабые тануки начали лакать ее теплую еще кровь, а уродливые рокуро-куби поедать ее плоть. Сердце ее было разбито, и среди всей этой предсмертной суеты, среди всей боли вспомнила она ласковые человеческие глаза своего первенца – Тадаши, его отца, крестьянина, который увидел в ней не Они – женщину, лунного камня, спасшего ее дитя от нее самой – и боль ее поутихла. - Прощайте, - сказала она миру вокруг себя. – Спи, дитя мое… Единственная моя колыбельная тебе, но услышь ее и запомни, - прошептала она. Последняя судорога свела ее могучие бедра и бросила их в стороны – и темная кровь окропила горящую землю. - Они умерла, - произнес кто-то в толпе тихо, но тут же громче. – Нет больше Они Ямагучи! Умерла Они, распалось ее Хьякки! Мы свободны! - Мы свободны! – подхватили его крик мертвые холмы. – Мы свободны! И тут же среди общего гула услышан был первый крик новорожденного. Они умерла – но ее дитя было живо. И кровь стыла в жилах от того, что предрекал этот крик синдайским холмам и миру. Тадаши был сын человека, и екаи прославляли его мать за то, что сын родился слабым и смертным. Этот же новорожденный был сыном Они – и мать умерла, чтобы дать ему жизнь, значит, он должен был отнять что-то у мира взамен, и был готов к тому. И в страхе бежали духи и боги от пепелищ, возвращались в холодные отныне норы и некогда уютные храмы, лишь бы не видеть ненавидящего взгляда за собой, лишь бы не слышать плач. Они с горы Хаттайя спустился на синдайские холмы сразу как село солнце. Он нашел свое дитя у холодного тела матери – и бросил тело Ямагучи к горам – там оно и осталось, рассыпавшись камнями, они и поныне стоят там, зовутся женскими камнями. Могучий Они с горы Хаттайя забрал с собой новорожденного, чтобы взрастить его высоко в горах – и вернуть к холмам, когда пламя насытиться. Ямагучи умерла, ее дитя ушло расти и злеть – маленький Тадаши еще спал. Куроо сидел на высоких ветвях дерева, с надеждой вслушиваясь в запах – и не находил Тсукишиму нигде – ни в небе, ни в воде, ни среди мертвых. Но чувствовал он иной запах посреди пожарищ. Запах другого кота.