Семь фаз Его луны

Когда великая Они Ямагучи впервые пришла на синдайские холмы, все, что нашла она – дым от пожарищ и пустые храмы. Екаи всех мастей слышали о ее силе, о жестокости, о ненависти ко всему живому – недаром на горе Фудзи Ямагучи прозвали Тсурокку, «Кровавая жатва». Они спустилась к холмам, попила воды из устья реки и ревом оповестила всех о новом соседстве. Два дня и две ночи спала Они – а когда проснулась, разорила храм снежной девы и съела всех ее жриц – убила она и младшую сестру ее, Акане. Юкионна Алиса не стала преследовать Они – они послали в ее дом снег, и снег поселился в легких старой дьяволицы, и он же погубил ее после. Они Ямагучи продолжала бы разорять холмы – но екаев спасли люди. Они жили вниз, по течению, в крохотных селениях – а Они, женщина, горячо мечтала полюбить и этого же боялась больше всего на свете. Когда великая Они Ямагучи умерла – и сердце ее, большое как человеческое счастье, превратилось в камень – пожар уничтожил все леса по одной стороне реки, а пеплом засыпал дома и храмы. Но вторая сторона реки осталась жить – и первым об этом узнала та же Юкионна Алиса. Она на невидимых крыльях пронеслась над пеплом, потушив остатки огня своим снегом – а потом первой оплакала каменное тело Они Ямагучи. Ненависть, которую питала Алиса, погасла с жизнью Они – в ее душе, как в душе любой женщине, ненависть и любовь были перемешаны, и смерть Юкионны Акане забылась в горе из-за смерти самой Они. Алиса усыпала камень белыми снежными журавликами – а каруры, большая сильная семья, заставили священные деревья пустить корни в тех местах, щедро политых кровью, удобренных пеплом. Наступило жаркое лето – и некоторым показалось, что Они с горы Хаттайя и его новорожденный сын, погубивший свою мать, не вернутся на синдайские холмы. Некоторым, но не всем. Всем, но не некоторым. Некомата Куроо и не думал об Они и ее детеныше. Он не думал ни о чем. Он думал только о лунном своем камне, прирученном, накормленном с руки – и презрение перемешалось в его душе вместе с болью. Если бы Тсукишима погиб, Куроо призвал бы Они к жизни и убил ее собственными руками. Он растерзал бы Они с горы Хаттайя, его сына и Тадаши тоже – но крови Тсукишимы нигде не было, да и была ли кровь в жилах у него? Быть может, лунный свет?.. Лунный свет Куроо не чувствовал – чувствовал другое. Запах от другого некоматы – и им не был Кенма. Был это запах терпкий и едва уловимый – и Куроо понял, кто-то идет за Тсукишимой, за Тадаши – идет за ними, или с ними. И тут ярость от незнания, боль от ревности – все захватило несчастный разум одинокого кота. Куроо искал Тсукишиму везде, где мог – но звуки пожара оттеснили его к другому берегу реки – и там он остался, один, усталый и изможденный. И тогда природа его взяла свое – спасая разум некоматы – он, как истинный кот, нашел нору в прелой прошлогодней листве, и там уснул, быстро и без лишних мыслей – и во сне видел лунного камня Акитеру, который корил его за то, что он сделал с его братом. А потом он проснулся – и сон перестал быть сном. Куроо отряхнул шкуру от листьев и мелких екаев, потянулся – и ахнул. Перед ним сидел сам Акитеру, живой и настоящий, невообразимо светлый, невообразимо красивый. Выше того, кого он, Куроо, любил. Наверное, и лучше него. - Я Акитеру, - сказал ему лунный камень. – Я искал тебя Куроо Некомата. Шел на твой запах. Но тут, в лесу, живут те, кто пострашней тебя. И мне пришлось уделить время и им. Куроо с удивлением потянул носом – и миллионы запахов миллионов екаев поразили его. У Акитеру не было меча, не было копья, не было крыльев – он был красив и беззащитен. Но не невинен. Нежная белоснежная кожа таила в себе миллионы поцелуев, миллионы ласк. Своим телом Акитеру пробивал себе путь – как женщина, хуже женщины. Куроо вспомнил робкие поцелуи Тсукишимы – и ему стало больно. Один брат был на луне, но пал ниже второго, которому суждено было жить на земле. - Где мой брат? – спросил Акитеру, - Ты съел его? Или покрыл? Или покрыл, прежде чем съесть? Я не видел его с начала весны, - сказал он. - Я сам его ищу, - признался Куроо. – Я найду его. - Пойду с тобой, - сказал Акитеру. – Он маленький и слабый. Я пойду с тобой и заберу его на луну. Негоже ему, сотканному из холодного света и жидкого серебра, оставаться на земле. Отдавшийся добровольно не менее дюжине екаев – он осуждал Тсукишиму – и даже это не причинило Куроо боли, от которой его кошачье, живое сердце разбилось. Акитеру собирался забрать Тсукишиму с собой – и Куроо знал, только он и имеет на это право, только так и будет лучше для Тсукишимы. *** Старый бог мононоке, Укай, и его жрец, аякаси, Такеда, приютили Тсукишиму, после того, как летний ливень обрушил крыши старого храма, в котором он прятал своего котенка. Котенок рос – и Тсукишима искал для него лучшую судьбу, по вечерам тепло, днем – солнце. Маленький и всегда веселый – больше всего на свете он напоминал человеческого ребенка, и только уши и хвост выдавали в нем некомату. Волосы его посветлели – а после тяжелой болезни – стали болезненно белыми. Юкионна Алиса нашла их с Тсукишимой, когда оплакивала Они Ямагучи, она же и излечила младенца от хвори. Она и дала ему имя. - Лев, - говорил Тсукишима. – Как лев. - Это странно, но звучит внушительно, - вежливо говорил аякаси Такеда. Он струился дымом по старым половицам храма, улыбался и растворялся в своих словах. - Внушительно странно, - грубовато говорил старый бог, Укай. – Но живи тут, лунное создание. Тут тебе будут рады. Много лет назад Укай первым покинул свои холмы – звал он с собой и Инугами, Ушиджиму, но бог-людоед отказался – и не примкнул ни к другу, ни к Они. Укай нашел Такеду в человеческом доме, вместе они составили подобие семьи. Чопорный бог не любил людей, но и не ненавидел их. Подобострастный аякаси мог одним ударом лишить жизни целое селение – но ему нравились горы, леса, снегопады и нравился старый бог. Тсукишиму они заметили, когда тот родил котенка на их земле. Лунные камни не рожают живых – лунные камни дают жизнь только лунному свету, иногда лихорадке, иногда безумию. Но из чрева Тсукишимы появился мокрый котенок – настоящий некомата со светящимися глазами. И заботился молодой отец о нем, как заботятся о своих детях человеческие женщины – кормил, купал, чему-то учил, хотя и сам не умел ничего. Укаю понравилась нежность молодого отца, Такеде понравился сам котенок – в молодости аякаси любил наблюдать за некоматами – хотя они же однажды едва и не лишили его жизни. Маленький Лев, поцелованный Юкионной, рос озорным и веселым – рос быстро, уже держал голову, уже сидел, уже встал на крохотные ноги – делал первые шаги и звал отца. - Кто его отец? – спросил Укай, - Зачем тебе дитя, если ты не можешь признаться самому себе в том, кто дал ему жизнь? - Тадаши, - говорил грустно Тсукишима, чуть помолчав. – Его отец – Тадаши. Он знал, что лжет самому себе, знал, что не забыл имени черного кота, знал, что любит его больше всего на свете – как умеют любить даже камни, но молчал. Чувство вины перед воспитанником, боль и презрение к самому себе заставляли Тсукишиму сдаться. Крохотный Лев на коротких пухлых ножках бежал к отцу, падал, обращался в пушистого взъерошенного котенка, прыгал на колени – и смеялся. Он не плакал, не жаловался – всегда смеялся. - Мой, - говорил сам себе Тсукишима. – Ты только мой, Лев. - Ага, - счастливо соглашался сын. *** Кагеяма играл на посыпанной песком лужайке – Ойкава сам принес ему разноцветные камушки, утащил из дома доверчивой человеческой женщины, которая сама пригласила его в дом. Темноволосый и злой – Кагеяма остался ребенком. И Ойкаве внезапно и навсегда стало жаль его. Он кормил его, иногда бранил, готовился съесть – но потом остывал. Кагеяма во сне звал отца или Хинату, рыжее человеческое дитя, Ойкава во сне видел старого Инугами – и убивал его снова и снова, раз за разом. - Отведи меня тобой, - требовал Кагеяма. – Наглый грязный лис! - Я тебе шею перекушу, - смеялся Ойкава. Его забавляла нарочитая смелость вороненка. – А потом проглочу еще живым. И рыжего ребенка… - Хинату? – тоскливо спрашивал Кагеяма. – Нельзя трогать Хинату. Он только мой. - И не подумаю спросить тебя, - качал головой лис. – Но по его следам идет старик-инугами. Он его и съест. Рано или поздно. А тебя съем я… - Зачем меня есть? – спрашивал Кагеяма. – Я же спасу холмы от Они и ее гнева. - Уже нет ее гнева, - улыбался Ойкава. Щедрой ладонью он вынимал из кармана горсть разноцветных камушков. – Иди, играй, вороненок. Сегодня недосуг мне тебя есть. Кагеяма вспыхивал – глаза его загорались, он улыбался, тянул руки, прятал свое сокровище за пазухой. Он давно подумывал сбежать из лисьего храма, но не мог – леса вокруг были полны екаев, некоторые из них узнали Кагеяму, другие – нет, но все хотели похрустеть его косточками, и только страх перед Ойкавой сдерживал их. - Он оставил мне жизнь и оберегает меня, - думал маленький ворон. – Возможно, таков его план? Пальчики пересыпали разноцветные камни.