Семь фаз Его луны

Сугавара искал единственного сына, Кагеяму, далеко там, откуда начинается день. Долетал он и до моря, где его самого пленили демоны – но они в страхе и ужасе расступились перед седым вороном, в сердце которого поселилась горечь утраты, а на кончиках перьев сияли искры. Сугавара летал низко, поражал любого, кто преграждал ему и его стрелы кончились – вместо них ворон брал молнии с облаков, ветви северных сосен, собственное горе. Маленький Хината был у него за пазухой – и там же Сугавара лелеял и берег свою месть. Он искал лис – и всех лис, кого он нашел, предал он огню – и маленьких веселых горных духов, и людоедов из-под домашнего очага. - Я найду Кагеяму или его могильный камень, - сказал Сугавара. - Я пойду с тобой даже на край небес, - сказал Хината. – Отец. Сугавара гладил рыжие волосы – но не чувствовал ничего, что могло бы заменить ему Кагеяму или пустоту от потери его. Хината был любимым ребенком, был его продолжением – но только Кагеяму он выносил в своем чреве, только Кагеяму высиживал, только на Кагеяму возлагал свои мечты и надежды. Кагеяма был единственным вороненком в его кладке. И Сугавара не мог просто так отпустить его. Не смог бы. Он не нашел храм Ойкавы – тот искусно скрыл его среди гор – и тогда Сугавара решил просто испепелить горы. Он сжег хвойный лес бога-демона Аоне, и тому пришлось достать свою булаву – но пал Они под градом стрел Сугавары, и стали остатки того леса звать стрелой седого ворона, так зовут и поныне. Он сжег храмы прелестных горных дев – но те сразу почувствовали силу Сугавары и подчинились. Они ушли наверх, к обителям карур, и стали их жрицами – Бокуто, их глава, покрыл их и дал им свое семя. Сугавара дошел до горы Хаттайя, и вступил бы в бой с Они и его новорожденным сыном из чрева Ямагучи – но те спали глубоко под землей, и Сугавара просто разрушил гору и сжег все, что еще горело. И тогда, в конце лета, Сугавара сам обессилел, вернулся на холмы – и попробовал убить и себя, и своего птенца, Хинату. К нему, окровавленному и почти мертвому, пришли члены его стаи – Танака, тенгу-монах, который молился о его возвращении в стаю, Асахи, темный тенгу, который больше других в годы первой войны убил своих же сородичей, Ноя, тенгу, который летал так быстро, что на его крыльях пылало вечное неугасаемое пламя. И последним вышел Даичи Савамура, глава стаи. Он мог много что предложить Сугаваре – но тот никак не простил ему равнодушие к единственному сыну. Сугавара убил бы его, если бы не вмешались другие тенгу – и тогда Сугавару распяли на его же луке, чтобы хоть немного остановить его разрушения. Хината плакал – маленькие человеческие руки пытались остановить отца, но его вернули в пустое гнездо – и туда же увели обессиленного Сугавару. Даичи отныне запретил ему покидать гнездище и синдайские холмы. - А если ты все-таки встанешь на крыло, - сказал он. – Я сам отдам Хинату Инугами. И ты потеряешь второго сына, Сугавара. Остановись. Это мой приказ, как твоего супруга. У тебя будет еще кладка, и другие воронята родятся из твоего гнезда. А сейчас – остановись. Это было последнее слово Даичи, все знали его силу и его непоколебимость. Пока Сугавара сжигал леса – Даичи нашел всех лис на холмах, половину съел, другую – обезглавил или изгнал. И только один Кицуне Ойкава скрылся от его взора – и теперь Даичи мог только сохранить свое гнездо изнутри, вернуть супруга и оставшегося без брата Хинату. Карасу Тенгу вернулись к своим гнездам. В начале осени печаль и тоска Сугавары отпустила. Амеонна Шимизу предсказала ему еще одного птенца – темноволосого и мягкого, как сам Сугавара. Таким и родился младший брат Хинаты – и назвали его Энношита. - Я буду беречь его, клянусь своими крыльями, - говорил маленький человек, утирая слезы. - Я буду беречь вас обоих, потому что ничего другого мне не остается, - вторил ему Сугавара. *** Укаю нравился маленький сын Тсукишимы – и он был бы рад оставить Льва у себя навсегда. Тсукишима слабел – свет его становился из искрящего чадящим – слабые пальцы перебирали детскую одежду и погремушки. Лев быстро рос, встал на ноги, окреп. Осенью он уже носился по территории храма, собирал каштаны и листья. - Отец, - кричал он. – Смотри! Неуемная страсть к жизни била ключом в ребенке – Лев жил, жил и не собирался останавливаться – хотя и был камнем наполовину. Он не говорил, не шептал, не приговаривал – или кричал, или взывал. Он не шел, не крался, не лежал – всегда бежал, всегда несся на скорости молнии. Все в большей мере, чем нужно. Все ярче, чем можно себе представить. Не настоящий ребенок – настоящее пламя, осязаемое, живое. - Я люблю тебя, Лев, - говорил Тсукишима. – За то, что ты рожден из ничего – но живее нас обоих. - Я тоже люблю тебя, отец, - искренне восклицал сын. Котенок взбирался на колени, смотрел в глаза отцу – и угасал, потому что глаза его были кошачьими – и сам Куроо Некомата смотрел оттуда на Тсукишиму. - Мы можем найти того, другого, отца, - напомнил Лев. – Вернуться к тем местам, где ты жил, отец. - Их нет, этих мест, дитя, - рассказывал Тсукишима. – И мне обратно уже не дойти. Но ты сможешь увидеть синдайские холмы и луну с них, обещаю… И произойдет это скорее, чем ты встанешь на ноги, скорее, чем раздвоится твой хвост. - Когда? – с нетерпением спрашивал Лев. Он уже сидел на коленях отца, смотрел ему в глаза узкими кошачьими зрачками – и вызвал у Тсукишимы одно желание – спрятать котенка за пазуху, убежать в самую глубокую теплую нору и спрятать там его от целого мира. - Скоро, - обещал ему отец. – Скоро, Лев. Тогда соберет свое Хьякки великий Они Тадаши. Он мой воспитанник и мой друг. - Мой отец? – спрашивал Лев. – Это он? Он? - Он твой брат, - поправлял его Тсукишима. – Некровный. Но роднее кровного. Он соберет свое Хьякки, возглавит его и возьмет тебя к себе. Тогда сможешь и ты построить себе храм, собрать жриц, воздать хвалу синдайским холмам – и жить долго и счастливо. - А ты, отец? – спрашивал Лев, - Собираешься ли ты пойти со мной и увидеть то, как я стану братом для Тадаши? Или ты хочешь умереть и упокоиться тут, в горах? Оставить меня совсем одного? - Я вернусь к луне, сын мой, - Тсукишима брал сына на руки. – И буду смотреть на тебя оттуда. Я не некомата. Я не екай. Я лишь игрушка для екаев. Лунный камень, случайно упавший с небес. И мне не суждено идти с екаями рядом, как равному. Он гладил нежные волосы сына и целовал его длинные пальцы. - Тебе суждено, - говорил Тсукишима. – Тебе. Старый бог Укай слушал его слова и понимал их по-своему. - Я узнал, наконец, твой голос, лунный камень, - сказал он поздно вечером, когда Лев спал. – Твой брат другой Тсукишима был на моих землях… Я помню его. Ты и походишь на него, и абсолютно другой в то же время. Как звали его?.. Акаши? Акио? Акане? - Акитеру, - сказал Тсукишима, - Так мы звали друг друга. Я его – Акитеру. Он меня – Кей. Я придумывал имена красивее, чем он. - Он был красив… - сказал старый бог. – Намного красивее, чем даже ты – хотя и ты соткан из меда и слов. Но Акитеру был красив и порочен, как демон из-за моря. И даже такой, как он, сумел отдать сердце одному… - Я помню его рассказы, - тихо сказал Тсукишима, - Акитеру скорбел по нему. И мечтал отдать весь мир за один день, чтобы увидеть его. Он мечтал об этом, но мечте его не суждено было сбыться. Когда он вернулся на луну – луна покрылась облаками из его слез. Таким был мой брат. Такой он и есть сам. - Он любил темноволосого Тенгу, - сказал старый бог, - Сильного и заносчивого, как мы, боги. Я и сам предлагал Акитеру свое покровительство – Они и духи предлагали ему свою защиту, всем нам он отказал. Презренный мальчишка. Таким он был. Он шел, как привязанный, за тем юным Тенгу, а когда его убили – почти умер сам. - Убили? – повторил Тсукишима. – Из-за брата? - Из-за его собственных слабостей, - поправил его Укай. – Акитеру выбрал не того екая. Но и ты ошибся, так ведь? Если хочешь оставайся тут, Кей, я подарю тебе покровителя и защиту. Будешь растить Льва, а я дам Льву силу и богатство. Он дорог мне. Ты родил его под моим кровом – значит, он мне как сын. - Я должен вернуть Льва холмам, - тихо сказал Тсукишима. – Некоматы должны жить на свободе. Они дикие коты, не домашние кошечки на подушках. Лев увидит своего отца. Увидит его брата, Кенму. Лев начнет жить заново там, на синдайских холмах, и… - Он погибнет там, - поправил его Укай. – Великое зло зреет под горой Хаттайя. Они забрал туда своего сына из чрева Они Ямагучи. Это дитя выросло и пожрало собственного отца. Скоро он выйдет оттуда, и время его правления назовут великими годами страха и боли. Он наполнил холмы кровью екаев и людей. Никто не сможет остановить его. - Кагеяма, сын Карасу Даичи… - сказал-было Тсукишима, - Но осекся. - Он покроет холмы своими крыльями, - согласился с ним Укай. – Но убьют Они двое. Кот и человек. Таково предание. И оба поплатятся своими жизнями. Негоже Льву отдавать свою жизнь там. Береги его.