Семь фаз Его луны

- Хината-нии-сан, - говорил маленький Энношита, поднимаясь на крыло. Он быстро рос – и на удивление был похож на Кагеяму – темные волосы, глубокий взгляд. Но был он мягче и добрее, обычный вороненок из обычной кладки. Неспособный занять место похищенного птенца – Энношита рос сам по себе, и Хината берег его, с нежностью заменяя ему и отца, и мать. Сердце маленького человека было разбито – но к жизни его возвращал крошечный вороненок, любимый и вымоленный у небес. - Отец сказал, чтобы я пошел к тебе, - беззаботно признавался малыш. – Он снова не хочет меня видеть. Он скучает по моему брату, которого убили лисы. Они, правда, убили его? - Не стоило отцу рассказывать такое ребенку, - Хината брал Энношиту на руки и целовал его маленькие крылья. – Чикара, расти большим и сильным – и никакие лисы не подойдут к тебе. А твой брат будет беречь тебя, пока ты сам не сможешь о себе позаботиться. - Но я хочу, чтобы ты всегда был рядом, Нии-сан, - искренне признавался ребенок. – Я люблю тебя. И когда я вырасту и возглавлю стаю – я хочу, чтобы ты был рядом со мной и растил моих детей. Это правильно? Это принесет тебе радость? Крохотные ручонки скользили по лицу Хинаты, снимая с него опущенные уголки глаз, непрошенные слезинки – Энношита целовал щеки брата и прижимался к его груди – там билось настоящее человеческое сердце. Хината тут же извинялся и давал малышу все возможные клятвы – он будет рядом. Он не покинет. Он не уйдет. - Кагеяма был бы доволен, - сказал себе самому Хината. – Кагеяма будет доволен, когда вернется. Я забочусь о его родном брате так же, как он заботился обо мне. Это правильно. - А кто утолит твою печаль? – спрашивал Кенма. Бездомный кот приходил по вечерам, когда Тенгу охотились или спали. – Кто утолит твое пламя на вихрах, человеческое дитя? Ты одинок, - говорил он. – И твое одиночество – твой удел. - У меня есть Чикара, - признавался Хината. – И моя вера. Кенма Некомата, тебе я обязан жизнью. Кагеяме же – сердцем. Я буду верить, что он жив – пока отец верит в это. Я не был рожден моим отцом – но Кагеяму он выносил – он чувствует его – и знает, что он жив. Пока бьется сердце Кагеямы, я буду жить и ждать его возвращения. - Но вдруг он вернется только за твоей жизнью? – Кенма лениво играл с сонным Чикарой, тормоша птенца. – Или за его жизнью? Тебе придется восстать против того, кого ты любишь. И умереть во второй раз, мое человеческое дитя… Не лучше ли пойти со мной? Я знаю много мест, где ты проживешь свою короткую жизнь счастливо и без последствий. - Я не могу, - мягко говорил Хината. – Я не могу предать отца. Я обещал. Я давал слово. Он плакал – потому что и сам еще был ребенком – прижавшись к мягкому теплому боку кота и засыпал там же, баюкая Чикару на коленях. Кенма осторожно вдыхал запах человеческих волос, в очередной раз удивлялся самому себе – что он, дикий кот, нашел тут, в вороньей кладке, когда его родной брат исчез – и возможно, погиб. Чикара ревниво убирал лапу кота со своего брата – и засыпал, играя с ней. В гнезде Тенгу воцарился временный мир. Сугавара спал – и Даичи осторожно закрывал двери его покоев на железный замок. *** Кагеяма рос в тихом храме Ойкавы – и настало время, когда начал привлекать слишком много внимания екаев и духов, наводнивших его окрестные леса. Ойкава дождался, когда тот уснет – и сам унес его на крыльях, далеко на восток. Там жил его первый супруг – полукровка Иваизуми – красивый и статный, которого соблазнили лисы. Иваизуми растил детей от Ойкавы – старшему Куними было восемнадцать, младший Киндаичи был возраста Кагеямы. Ойкава никогда не навещал детей – он презирал свое отцовство и другие связи. Но в минуты тяжелой непогоды, когда над его головой сгущались сами небеса – Ойкава шел туда, где его немного ждали. Иваизуми был сам рожден от Рокуро-куби и человека. Он был силен, как екай, но и мягок сердцем, как человек. Увидев сходящего с небес лиса, он рассердился и обрадовался. Иваизуми не строил иллюзий – Ойкава был для него прошедшим этапом, и он его уже не любил, но все же был благодарен ему и не мог отказать в помощи. - Эти места благодаря тебе полны нечисти, - выругался он. – Принесло же лиса к моему порогу. - Ива-чан, разве ты не рад своему лису? – промурлыкал Ойкава. – Где дети? Я принес вам дар. - Этот дар, отец, неси подальше от нашего порога, - сказал Куними. Статный и красивый юноша унаследовал лицо Ойкавы и характер Иваизуми. - Почему же? – удивился Ойкава. Спящий Кагеяма на руках казался легким воспоминанием, нежной дымкой, пером из крыла седого ворона – так хорош он был. - Потому что мы все слышали, как горели Синдайские холмы, - сказал Киндаичи. – И мы прекрасно знаем, почему над лесами рыскали вороны. Ты украл их единственного птенца! Верни его в гнездище! Даичи из рода Тенгу придет за ним и убьет всех нас! Он безжалостен и жесток. - Он не придет сюда, - отмахнулся Ойкава. – Тут везде хвойные леса. Вороны не любят острые иголки вместо листьев – слишком берегут свои крылья. А это мой трофей, - добавил он с нежностью, - Я хотел съесть его, но уж слишком он дорого стоит. - Так съел бы, - сказал Иваизуми. Он по-матерински взял из рук Ойкавы вороненка и прижал его к груди – седой ворон и его горе разрушили все окрестные храмы. Он бы съел твое сердце мокрым и теплым, вынув его из груди, если бы нашел тебя. - Старый инугами рассказывал, - покачал головой Ойкава. – Он нашел меня в конце лета – и рассказал. Он предлагал съесть вороненка, но у старого пса другая цель. Вороненок рос с человеческим детенышем, и… - Человек? – ощетинились все трое – Иваизуми и его сыновья несли в себе крови Рокуро-куби, демона-людоеда. – Лучше бы ты принес сюда человека, - прошипел Киндаичи. – Я бы сожрал его с косточками, хрустя ими на зубах. - От отца нет пользы, - согласился с младшим братом Куними. – Никакой и нигде. Лучше бы они нашли тебя, старого лиса. Мы бы зажили спокойно. - Грубые дети, - проговорил Ойкава, следуя за Иваизуми в дом. - Они это взяли от тебя, - парировал тот. – И насколько ты планируешь остаться тут? – спросил Иваизуми. – Я собираюсь жить спокойно и дальше, поэтому чем раньше ты и твоя игрушка уйдут отсюда… - Пока буря не уляжется, - улыбнулся лис. – Пусть мой вороненок подрастет. Я возьму его в мужья, когда он встанет на крыло. Воспитаю таким, каким он нужен мне. А потом… В глазах его заиграло пламя, пальцы сжались. - А потом верну к воронам, откуда взял, - рассмеялся он. *** Куроо и Акитеру шли достаточно долго – остались позади и запах Синдайских холмов, и свет луны. Местные духи провожали взглядом их, но останавливались позади, скрывались, прятались – все знали Куроо Некомату, и страх сковывал их изнутри, когда его взгляд касался деревьев, земли, рек. Акитеру шел впереди – он один чувствовал запах Тсукишимы. Он и сам был Тсукишима. Кей родился из его памяти, из другого холодного камня. Они шли и шли, прерываясь на короткий дневной сон – когда солнце было в зените. И однажды ночью они, наконец, дошли до подножия горы. Там Акитеру остановился. И Куроо – за ним. - Что? – спросил Куроо. – Что случилось? - Дальше… - сказал Акитеру равнодушно. – Дальше тебе нельзя, некомата. Дальше я пойду один. - Почему? – рассердился Куроо. – Раньше моя компания не мешала тебе. Приведи меня к Тсукки! Я хочу его видеть. - Там нет Кея, - сказал примирительно Акитеру. – Точнее, я не чувствую больше его запаха. Я чувствую другой запах, и он убивает меня изнутри. Отвратительный и несносный. - Чей это запах? – Куроо крутил головой. – Он похож на мой собственный – но смешан с запахом Тсукки… Внезапно сознание его раздвоилось, сердце застыло на полу-стуке. - Он нашел другого? – очнулся Куроо. – У Тсукки другой? - Другой кот, - согласился с ним Акитеру. – На той горе правит некомата. Юный, но сильный. И Кей отдает ему все, что у него есть. Он любит этого кота. Я чувствую его голос, его нежность и заботу. Кей никогда ни о ком не заботился – но сейчас рядом с ним второй в его жизни некомата. Тебе, значит, там места нет. - Не может этого быть, - вырвалось у Куроо. – Тсукки… Никогда… Он сел на влажную землю – вспомнил. Как впервые увидел луну в глади озера. Когда в подарках сыну Они разглядел то, что было нужно ему самому. Когда впервые похитил Тсукки. Когда сделал его своим. Он никогда не задумывался раньше – хотел ли такой судьбы для себя сам Тсукки. Но сейчас сердце его было разбито, теперь он и сам разглядел запах, витающий вокруг – и сомнений не было. На горе жил некомата. Юный и сильный. И там же был Тсукки. Они жили вместе. Супруги? Или просто любовники? Акитеру, конечно, знал больше – в запахе кота он чувствовал семя самого Куроо – но Акитеру был больше камнем, чем думал о себе. Сердца у Акитеру не было. Души – и подавно. Он рассказал Куроо ровно столько, сколько тот должен был знать, а о самом важном умолчал. - Это ради Кея, - говорил он сам себе, поднимаясь в гору. – Это ради моего брата. Некомата никогда не сделает его счастливым. А я – смогу.