Семь фаз Его луны

Лето кончилось, наступала осень, время остановилось вокруг гор, на которых правил старый бог Укай. Тсукишима медленно увядал вместе с плодоносящими персиковыми деревьями – зимой и их, и него занесет снегом, они уснут, чтобы больше не проснуться. Маленький Лев рос на глазах – из пушистого котенка превратился в ободранного от вечных драк с екаями и проказ подростка, вытянулся, похудел. Тсукишима брал его на руки, Лев тянулся вниз к земле – он больше не был ребенком, семенившим за отцом с обожанием и нежностью. «Мое лунное дитя…», - говорил ему Тсукишима, а сердце сжималось от страха – однажды Лев останется тут совсем один – и тогда никто не сможет научить его охотиться, научить защищать то, что дорого. - И я не могу, - признавался он самому себе. – Потому что я камень. А ты – кот… - Я не хочу быть котом, - говорил ревниво ребенок, прижимаясь к отцу всем телом. – Я хочу быть лунным котом. - Почему? – Тсукишима гладил сына по голове, узкие кошачьи глаза смотрели на него с непониманием. - Потому что, отец, был в твоей истории уже кот. И не принес тебе он счастья, - признавался подросший сын. – Он принес тебе меня. И все. Лев засыпал на отцовских коленях, мурлыкая и приминая кимоно – старый бог и его жрецы смеялись, они полюбили котенка, привязались к нему – и не было в его движениях, в его словах ничего опасного, хищного и жестокого, за что некогда не были рады эти горы некоматам раньше. Тсукишима вздыхал и гладил сына – разве того, что от короткой летней истории родился такой ребенок, этого мало для счастья?.. - Даже с лихвой хватило и на нас, - кивал старый бог. – Но зря ты думаешь, что убережешь дитя здесь. Ноги Льва уже окрепли, а разум схож с твоим – он уже сейчас недобро посматривает на ту сторону подножья горы, а что будет дальше?.. - А дальше я не узнаю… - Тсукишима устало кивал. – Мои дни на исходе. Мне придется покинуть горы… Я умираю, бог Укай. Мой свет иссяк – и ничто не восполнит его. - Ничто, кроме любви, - говорил Такеда. – Осветила она тебя однажды, лунный камень – спасет и снова. Старый аякаси был прав. Вот только никто из них и не догадывался пока, какая именно любовь и чья спасет Тсукишиму. *** Инугами Ушивака воспользовался смертью Они Ямагучи – и забрал остатки ее Хьякки себе. Несчастные екаи подчинились ему – половину из них он съел, другую разогнал. Храмы обратились в пламя, а юные девы через положенное время подарили миру щенков старого бога, злых и оборванных, как он сам. Ушивака блуждал по Синдайским холмам – он искал Кицуне Ойкаву, чтобы сразиться с ним и сожрать его, но потом не нашел – и решил посмотреть, что делают Тенгу – запах рыжего птенца скрылся за горизонтом, неужто умер? Неужто кто-то опередил Ушиваку? Самого Ушиваку Инугами… Он ошибся, потому что глубоко в лесах гнездище осталось целым и невредимым. Прошло время – но Тенгу были на крыле – полчища всеядных тварей все еще скрывали за собой солнце. Даичи окреп, сменил боевой окрас, вооружился, он уничтожил всех лис в окрестностях – и теперь их земли принадлежали ему. За ним следовала его стая, не было только седого ворона. По слухам, после гибели единственного сына, седой ворон впал в бешенство и был укрощен собственным супругом. Теперь седой ворон снова понес от Даичи Тенгу – и очередные воронята, свежие и взъерошенные, плескались в лужах. Один из них был сыном главы стаи, новым наследником. - Кто тут? – спросил Хината. Он вырос и окреп – рыжие волосы вились по спине, крылья отливали черным золотом. – Кто тут? - Инугами пришли проведать воронье… - прокашлял Ушивака. – Ты жив еще, рыжий человеческий детеныш? Живи, пока я не сожрал тебя… - Сожрать меня теперь уже не получится, - сказал Хината. Воронята стаи прятались за его спиной. Один из них – плоть от плоти Даичи – сидел на руках. – Я вырос. Я пережил утрату – и получил новое счастье. - Слышал, - лениво отозвался пес. Запахи человека будоражили сознание – но от Хинаты несло падалью, как от любого ворона, и инугами был сыт – поэтому держался на расстоянии. Кроме того, как и любого пса, его волновало сейчас другое – действительно ли возмужала его добыча, действительно ли изменилась?.. - Твой брат умер, да? – спросил он. – Тот темноглазый вороненок… Он был зол. Старуха Шимизу говорила, что это он наследник тьмы, и его крылья покроют собой Синдайские холмы. Солгала, значит… - Не совсем, - Хината опустился вниз, воронята рассыпались по траве, играя. – Когда мы искали его, крылья стаи покрыли собой небеса. Они были темны два лунных месяца. Много крови пролили мои отцы и братья. Это справедливо для Тенгу. Для человека – нет, наверное. Он посмотрел в небо, туда, куда однажды унес Кагеяму безликий лис – говорят, его так и не нашли, быть может, умер или скрылся. Надежды нет, так сказал отец, но у Хинаты сердце и разум человеческие – и верит он только в то, во что хотел верить. - Он, возможно, и умер, - сказал Хината мягко – Энношита был на руках и смотрел на старшего брата. – Но не для меня. И не для него. Для нас – жив. И всегда будет жив. И пока живы мы, будем ждать его возвращения. - А… Ясно… - Инугами развалился на траве – поманив маленького Энношиту – тот подкрался к его хвосту и весело играл с ним. – Рыжее дитя, твоя жизнь коротка… Не хочешь отомстить лисам? Или найти силу? Какие планы теперь у тебя? Чему хочешь посвятить свою историю? Хината сел, положив на траву копье – так, чтобы в любой момент защитить брата от Инугами, потом поправил волосы и задумался. - Наверное… - сказал он. – Ему посвящу. Уже посвятил. Больше у меня ничего нет. Если я уйду – отец не переживет. Глядя на меня, он верит в Кагеяму. А если я умру – Чикара останется один. - Чикара и так один, - сказал старый бог. Вороненок смеялся над тем, что упал, прыгая за хвостом старого пса. Над небесами угасал день – и сумерки скрывали его за облаками. Хината улыбнулся, провел по траве ладонью – как сердцем, замолчал. - Я не один, - сказал вороненок. Он смотрел круглыми добрыми глазами – ничего в них не было от родного брата, - Я никогда не буду один. Шое-нии-сан рядом. Он обещал. Однажды я встану на крыло. Возглавлю стаю вместо отца. Шое-нии-сан будет со мной. Растить моих птенцов – как отец растит нас. Быть может, брата украли лисы – но пока Шое-нии-сан рядом, никто не причинит мне вреда. Инугами рассмеялся – глухо над ним заворчал гром – старый бог встал, облизывая раненную лапу – ее когда-то потрепал Ойкава в драке, старые раны тянули к земле, шрамы остались на теле. - Никто не причинит тебе вреда, вороненок, - рассмеялся он. – Но только рыжего брата твоего съем я. И никто не помешает мне, Инугами Ушиджиме, сделать это. - Я буду ждать, - сказал Хината, поклонившись. – И когда ты придешь, я низвергну тебя, Инугами. Я обещал Кенме Некомате не дать себя в обиду. Ни тебе. Ни миру. Ни кому-либо другому. *** Ячи Хитока варила бузинный чай, пока Тадаши, сын Они и человека, разговаривал с Амеонной Шимизу. Она была всего лишь Дзасики Вараси, домовым духом, ничего, кроме поддержания уюта и тепла в доме, делать не умела. Всего боялась – если признаться честно. В ее маленьком храме она бывала только на празднике раз в году, все остальное время жила в уютном подполе – туда не проникал запах лис. Туда и принес к ней лунный вихрь умирающего Тадаши – и она, Ячи, спасла его. - Он дорог тебе, да? – спрашивала Шимизу. Красивая и властная она пришла с последним летним ливнем и осталась на всю осень. - Очень дорог, - говорила Ячи. – Как и ты, Шимизу-сан. Тут, на Синдайских холмах, Ячи более других напоминала человека – и этим она пугала Амеонну и радовала ее. Шимизу и сама выросла на коленях человека, ее растил настоятель храма в юге страны – и она покинула храм с его смертью. Встретив Ячи, домашнюю и теплую, она прикипела к ней душой – ей она посвятила свой дар предвидения – и ей же посвятила первое свое предсказание, Ячи выйдет замуж за человека и перестанет быть екаем, и будет это после их с Шимизу расставания. Какой человек отнимет у нее Ячи-вараси, Шимизу не знала. Зато она узнала Тадаши – и сначала даже хотела утопить его в своих струях дождя из жалости, настолько слаб он был. - Научите меня, Шимизу-сан, - говорил упорный полукровка. – Я хочу научиться. - Чему? – ужасалась Шимизу. – Ты так слаб. Ты умрешь от моих уроков. Наследие твоей матери потеряно и украдено. У тебя ничего нет. Оставайся тут, Тадаши, рядом с Вараси, в ее храме, она позаботится о тебе и защитит тебя в своем храме. - Я не могу, - мягко говорил он. – Не могу. Тсукки ждет меня. Тсукки ждет. Он скоро должен будет уйти – его свет гаснет. Луна уже месяцы не появляется на небе. Я обязан стать сильнее. Я обязан спасти его. Он ждет меня. - Но, Тадаши… - Ячи ставила перед ним чай, смотрела на Шимизу и улыбалась – от ее улыбки дом расцветал и становился огромным и светлым. - Он сможет, - говорила маленькая вараси. – Он сможет. Она знала, что была права – единственный раз в жизни и без предсказаний Шимизу.