Семь фаз Его луны

Наступило новое время — Хината встал на ноги и оказался невысок и хрупок, как все люди. Тонкие его руки надежно держали в руке меч, улыбка всегда была направлена к слабым и дорогим его сердцу. Хината был красив — но он был человеком, и человеческое его шло в разрез с врановым. Это видел Даичи. Это видел и Сугавара, который закрылся в своей скорби, это видел и маленький Чикара, который рос на руках Хинаты, и любил его. — Я не думаю, что Хината все еще мой птенец, — сказал Даичи Сугаваре. — Он слишком слаб для Тенгу. Кагеямы нет — и, быть может, мы не должны держать его в гнезде. Быть может, было бы милосердием съесть его, пока старый Инугами не пришел за ним. — Он и не был сыном тебе никогда, — сказал Сугавара. Он сидел на своем месте, бледный от слез и прекрасный. — Ты погубил его детство и сожрал его мать. И взял его с собой, чтобы порадовать Кагеяму. Ты Даичи из рода Тенгу, в тебе нет милосердия. И если ты тронешь Хинату, тебе придется сначала забрать мою жизнь. Ибо мне он был сын. И сыном мне останется. — Седой ворон пойдет против своего супруга? — спрашивал Даичи. Пальцы его сжимались на горле Сугавары, заставляя того падать ниц, подставляя тело, плечи, губы под поцелуи Даичи. — Седой ворон давно пленен тобой, — отвечал ему супруг. — Но никогда не был твоей тенью. Не тронь Хинату. Он мое дитя. Я не позволю тебе во второй раз отнять у меня надежду. Сугавара с нежностью смотрел в сторону покоев Хинаты — там спал под защитой маленький Чикара, его последнее дитя. Сугавара знал — младшему сыну никогда не заменить потерянного старшего, но он дал жизнь Чикаре без ненависти или жажды мести. Он любил вороненка… И потому верил — пока жив он, Сугавара, Чикаре не будет угрожать опасность — и у Кагеямы есть еще один повод вернуться домой. Даичи вздыхал, могучая грудь его вздымалась от ревности и страсти. Черный ворон предпочел бы, чтобы Сугавара позволял ему любить себя — и новые воронята копошились бы в их гнездах, больше воронят, больше — из них родилась бы стая, которая бы покрыла собой небеса. И одинокой рыжей точкой, солнцем на черном небе, сияла бы там жизнь Хинаты. — Я и не думал убивать его, — говорил Даичи, — Я привязан к Хинате. К тому же он сам умрет. Человеческая жизнь коротка. Если Чикара не пойдет по стопам Кагеямы и не привяжется к Хинате, конечно. *** Куроо вернулся в материнское разоренное много лет назад гнездо. Теперь там сиял храм Кенмы — маленький и странный. Повсюду горели свечи, у огня варилась похлебка. Куроо сожрал все, что нашел, упал в теплую еще золу и уснул в ней. Он был в бешенстве от ревности и боли — таким его и нашел Кенма. Он вернулся от Тенгу и не ожидал найти брата здесь. — Ты испортил мое святое дерево, — заметил Кенма. — Повсюду царапины от когтей. Зачем?.. — Тсукки изменил мне, — сказал Куроо. — Но он жив и здоров. Я не знаю, что причиняет мне больше боли и радости. — Он жив — и это радует, — мудро ответил Кенма. — Он любит другого — и это радует его, если не тебя. — Я не смогу это вынести, — сказал Куроо. — Многие говорили так — и вынесли все, — Кенма развалился на своем ложе, глядя на Куроо. — Ты старше, нии-сан, а ума не набрался. У тебя во всем теле только одно сердце. Большое теплое. Лунный камень же — камень, кусок луны, метеорит. Он тебе не подвластен. Он не принадлежит тебе. Он никто. Света луч. Слышишь? — И потому ты полюбил человека, да? — спросил Куроо. — Тсукки не просто камень, Кенма. Он сын луны, но любит и землю. И меня он любил. Он верил в это. Я научил его любить, мне так хотелось — научить его. — Я человеческое дитя ничему не учу, — сказал Кенма, помолчав. — В этом наша с тобой разница. Я за ним наблюдаю, как положено коту. Защищаю иногда и берегу. Но никогда не причиняю ему боль. Никогда не принуждаю его ни к чему. Я храню чувства Хинаты — а они у него живы к Кагеяме. Тому самому, кого лисы забрали с собой. — Он жив, этот Кагеяма, — сказал Куроо. — Я его видел. Его и Ойкаву, несшихся по небесам. Хочешь разбить себе сердце, младший брат — скажи это Хинате. Он найдет следы Кагеямы и пойдет за ним. Он будет счастлив, но ты — никогда больше. Как и я. Пусть эта мысль теперь останется с тобой. Она съест тебя целиком раз и навсегда. — Ты всегда был мерзавцем, Нии-сан, — вздохнул Кенма. — Но я и так знал, что Кагеяма жив. Я чувствую его запах постоянно. Я вижу его везде. Хината рассказывает о нем Энношите Чикаре, младшему брату. Хината не скорбит — он ждет. Но вряд ли он дождется. Он человек, а люди быстро живут и быстро умирают. То же ждет и Хинату. Я не смогу пережить еще одну разлуку — и потому смотрю со стороны. — Энношита Чикара встанет на крыло со дня на день, — напомнил Куроо. — И рыжий человек может стать его супругом. Почему нет? Кагеяма об этом мечтал. Раз Кагеяма уступил свой трон младшему брату — то и Хината достанется ему же. А ты будешь смотреть со стороны и дальше, мой младший брат. Быть может, пора и тебе встать на крыло? Ожидание радует, но и причиняет боль. Подумай… Куроо закрыл глаза и уснул — во сне видел он могучего некомату и Тсукишиму в его объятьях. Темные его лапы тянулись к луне — и Куроо падал в холодную воду озера. Кенма же не спал. Он смотрел с вершины холма на спящие гнезда Тенгу — и пытался угадать, в котором из них спит Хината — и спит ли… *** Синдайские каруры редко когда наведывались к другим екаям — но у Бокуто глаза загорались быстро, а мысли приходили самые разные. Непонятно где он впервые узнал о маленькой Вараси Ячи Хитоке — но он увидел ее невинные глаза и возжелал забрать ее себе. Акааши сам встал на крыло ради такого дела. Он прибыл к старому дому Дзасики Вараси — и наткнулся там на Амеонну. Она пришла помешать их планам. Амеонна была прекраснейшей из живущих тут, на Синдайских холмах — таким же был и Акааши. Он родился из первого яйца, был сильнейшим из птенцов, первым встал на крыло и без сожалений сталкивал своих слабых братьев в пропасть. Только с одним Бокуто Акааши вел себя на равных — и только одну Амеонну признавал равной себе. Они сошлись в схватке перед храмом маленького божества. Акааши достал свое божественное копье, на кончике которого пылало сердце Райджу — Амеонна достала свой хлыст, которым рассекала водяные струи. Они сошлись в схватке — и в ней Амеонна уступила Акааши, поскольку в предсказаниях ей не было равных, но в силе она проигрывала. — Дочь воды, в твоих жилах прозрачный дождь, а не кровь птиц, — сказал Акааши. — Я победил. Я заберу то, что захочу. — Зачем твоему господину Ячи? — спросила Амеонна. — Она мала и слаба. Домашнее божество, в ней нуждаются только люди. — Но ты же пришла сюда защитить ее, — сказал Акааши. — Значит, не так она мала и слаба. Скорее, слаба ты, Амеонна. Слаба и отвратительна мне. Он снял перчатку и обрезал ее длинные волосы, которые вложил себе за пояс — жрицы сплетут ему из них тетиву на лук. Он сорвал с нее платье, которое вышивали горные майры, на подоле расцветал райский сад, на рукавах пылал океан — под платьем Акааши нашел белое тело, мягкие груди и плавную линию живота. Он овладел Шимизу, и она ни взглядом не выдала, как противны ей его прикосновения, ибо она проиграла ему в бою — и пала ниц пред его силой. А потом, когда все закончилось, он забрал себе ее хлыст — на память. Такими были каруры, большие жестокие птицы, разоряя гнездо, они забирали все себе — ничего богам. Ячи спала — и Акааши нашел ее под половицами, нагую и спокойную. Она бы проснулась, почувствовав его запах, но пахло от него Шимизу — а ее запах Ячи знала и любила. Завернув Дзасики Вараси в полу своего плаща, Акааши легко вынес ее из храма и унес на восток в сердце Синдайских холмов, где сияли белыми и голубыми крышами их храмы. Там он подарил Ячи своему господину — и Бокуто с интересом рассматривал спящую домовую, настолько маленькой и беззащитной она была. — Зачем я здесь? — спросила Ячи. — Разве могу я быть тут, великие каруры? — Я решил взять тебя в жены, — сказал Бокуто. — На время. Когда ты надоешь мне, я сожру тебя или выброшу. — Я обещана в жены не тебе, — сказала Ячи. — Карурам не связать судьбу с Дзасики Вараси, а мне не сохранить уют в твоем доме. Я должна вернуться в свой храм. Я служу только людям, не екаям. — Я пленил тебя, — сказал Бокуто. — И я буду решать, кому и как тебе служить. Я возьму тебя в жены на время. Раз уж Амеонна Шимизу хранит тебя вдали от нас всех — значит, мне нужна твоя красота и свобода. Я так решил. И тебе стоит покориться мне, иначе я свяжу тебя и посажу на цепь. Ячи нагнулась — почувствовала запах Шимизу, та шла по ее следам. Но не одна — вместе с ней шел тот, кого она больше жизни. Тадаши не было рядом, когда за ней пришел Акааши — но Тадаши готов был спасти ее. Почти год Тадаши тренировался в ее доме, он мужал и рос — и Ячи знала, он мог спасти ее. Она села у ног Бокуто и покорилась ему, не желая вызывать его гнев — в гневе каруры убивали все, что находили. — Я соглашусь, — сказала она ему. — И хоть я не Амеонна, я сделаю тебе предсказание, дорогой супруг… Вскоре ты сам выведешь меня из своего гнезда и отпустишь на свободу, зарекшись брать в плен кого-либо под небесами. — Твои предсказания глупы и беспочвенны, — сказал Бокуто. — Но давай подождем — я не тороплюсь, вдруг сбудутся… Он рассмеялся и достал из ножен свою катану.