Семь фаз Его луны

Амеонной ее назвали люди — глупые, глупые человеческие дети — а родилась она далеко на западе, из моря. К морю она и возвращалась, когда ей было одиноко. Благодаря Ячи — в последний раз это было почти сотню лет назад. — Я потеряла ее, — сказала она Тадаши, когда он вернулся. — Ее забрали синдайские каруры. Понимаешь? — Я видел их в доме матушки, — тихо сказал юноша. Руки его окрепли, голос возмужал. Он вырос — этот Тадаши — и ребенок в нем больше не угадывался. — Говорят, Бокуто-сан быстрее ветра, а на кончиках перьев Акааши-сана сверкают молнии. — Все врут, — выпалила Шимизу. — Врут слухи. Но они сильны. И Ячи у них. Я проиграла ее. Она разложила мокрый хворост и зажгла его, море шумело — Тадаши сел рядом, слушая песню волн. Будущее больше не казалось ему неопределенным и странным. Он еще не умел пользоваться своим третьим глазом — он не видел то, что скрывалось от него. Однако сомнения тоже не имели над ним власти. Тадаши знал — без Ячи не имеет значение все, что он готов был осуществить. Как и без Тсукки. Но Тсукки ушел сам, Ячи же пленили — и он вернет ее. Или умрет. — Ты умрешь, — рассмеялась хрипло Шимизу. — Или они возьмут твое икегумо. Ты проиграешь, дитя, и Акааши не пожалеет твою молодость, хотя когда-то он и клялся в верности твоей матери. Ямагучи-Они скорее бы решила эту проблему — но ты только ее сын. А половина крови твоей — человеческая. — Тогда я предпочту умереть, — подумав, сказал Тадаши. — Как я могу зваться Они, если я не могу разорить гнездо карур, укравших мое сердце? Как я могу зваться Человеком, если не помогу своему другу?.. — Ты прост и искренен, — вырвалось у Шимизу. — Такие умирают во все времена… Сердце ее смягчилось, а костер согрел Амеонну. Тоской и болью было охвачено ее сердце — она предчувствовала конец истории и свой собственный конец. Но Ячи — улыбающаяся и любимая — ждала их впереди. И если Тадаши-полукровка хочет дать им бой, разве может она удержать его руку? — Не могу, — решила она про себя, — И не желаю вовсе. Дождь всегда идет с запада. Но струи его не пропустят и кусочка открытой земли. Я научу тебя, Тадаши, но я не умею владеть силой или оружием. Ты станешь настоящим Они — потеряешь человеческое лицо — и, возможно, никогда не сможешь стать прежним. Но другой помощи у меня не жди. — Я приму любой твой совет, — сказал он, не колеблясь. — Ячи-сан и Тсукки. Я хочу вернуть их обоих. И если на этом пути я умру — так тому и быть. — О, смерть еще не скоро придет за тобой, — рассмеялась хрипло дева дождя. — Ты умрешь позже. Много всякого ждет тебя впереди — и счастья много, и горя, — прибавила она. *** Лев рос быстро — и первые обороты пугали Тсукишиму и восхищали его. Пять зим он пережил в горах, и его слепой некогда котенок уже охотился сам у подножия, распугивая мелких екаев. Старый бог Укай смеялся — юноша ластился к нему, некоматы растут быстро, но остаются детьми до конца своих дней, открытыми, жестокими и честными. — Отведешь его к отцу? — спрашивал он у Тсукишимы, — Никакой кот уже не сможет справиться с лунным котенком. Когти остры, а зрачки узкие, кошачьи. — Он еще мал, — торопился Тсукишима. — Слишком мал. Я боюсь спускаться с гор — там Они и демоны, боги и каруры. И другие некоматы. Льву лучше тут. Под вашей защитой. Под защитой гор. — Лунный камушек, — ласково сказал Такеда, сонно кутаясь в свой расшитый звездами плащ. — Ты пришел сюда и сам ребенком, потерянным и одиноким. Но ты возмужал. Ты вырос. Ты больше никого и никогда не должен бояться. Твой сын защитит и себя, и тебя. Никогда и никто не прогонит тебя с этих гор — но горы не должны становиться твоим пристанищем. Если есть место, куда ты хочешь пойти, ты должен пойти туда. И Лев пойдет вместе с тобой, потому как он твой сын. — Он не только мой сын, — сказал Тсукишима, поглядывая на темный угол, где дремал Акитеру. — Он сын некоматы. И в жилах его кошачья алая кровь. Я не хочу, чтобы его отец забрал Льва у меня. Я не хочу, чтобы он научил его плохому. Однажды полюбив, я подверг опасности дом, в котором жил. Я чуть не погубил своего первого друга и воспитанника, Тадаши. Я виноват. Я виноват перед ушедшей Они. Земля разверзлась подо мной, и у меня нет желания вести туда Льва. Лев — мой мир, мои звезды и мои небеса. — А ты его луна, — глупо пошутил Укай, закашлявшись. Его ладонь легла на прохладные веки Тсукишимы. — Будь спокоен. И не считай Льва лишь частью себя. Этот котенок не даст себя в обиду — ни тебе, ни другим. — Отец, — закричал Лев, врываясь в дом. — Я вернулся! Я охотился и принес тебе крылья ночной стрекозы и кувшинку! — Она пахнет болотом, — рассмеялся Укай. — И Лев мокрый и грязный, — заботливо заметил Такеда. — Тебе нужно смыть с себя грязь и одеться потеплее. Ночи коротают в тепле. — Этот котенок стал старше… — хрипло заметил Акитеру, просыпаясь от шума. — И несноснее… Давно пора отправить его на землю… — О чем ты, дядя? — пожал плечами Лев, — То на луну, то на землю. Ты и пугаешь, и смешишь меня. Пока отец решает, что нам лучше жить тут — мы будем с ним тут. А ты можешь пойти дальше — и покинуть горы. И я не буду скучать по тебе, даю слово. — Я и так покину эти места, — Акитеру поднялся, нагой и прекрасный. — Я задержался в этой сырости. Но и твоему отцу придется покинуть горы. Его свет и без того привлек екаев и духов. А за ними придут демоны. И те, что пострашнее. Они сожрут здешних обитателей — и негде тебе будет собирать кувшинки. — Он прав? — Лев обернулся к старому богу, ясные глаза его сияли. — О чем он говорит? Разве мой отец притягивает зло? Разве мой отец не дарит вам мягкий свет, о котором вы мечтали? — Твой отец? — Акитеру расхохотался — и Тсукишима почувствовал непреодолимое желание исчезнуть с поля зрения брата, забрав своего котенка за пазуху. — Твой отец всегда был лишь моим отражением, дитя. Младший — старшему. Но я пал, и он возомнил себя луной. Он дарит свет, потому что это в его природе. Но ему далеко до меня. К сожалению… И он далек от меня. К счастью… А вот тебе — не повезло. — Акитеру-нии-сан, — сказал Тсукишима. — Ты загостился в этом доме. Оставь моего сына в покое. Льву не стоит слушать все, что ты решаешь сказать. Лев не есть я в моем детстве. Он не каменный. Он некомата. Лунный некомата — а значит, ему не нужны ни твоя красота, ни мудрость. Он погладил сына — и тот посмотрел умными глазами в сердце. — Ему нужен я, — сказал мягко Тсукишима. — И свобода. А значит… — он набрал полные легкие воздуха, обняв любимого ребенка. — Я даю слово, что мы уйдем отсюда. Как только Лев поймет, что хочет жить в большом мир людей и духов. — Это правда? — Лев свернулся клубочком, глядя на отца. — Ты разрешишь мне спуститься с горы? И возьмешь меня за руку с собой? — Я пойду за твоей тенью, — пообещал ему Тсукишима. — И открою глаза широко, как только могу. Я не буду бояться. И не буду прятать себя и прятаться сам. Я пойду за тобой, мое дитя, и возьму тебя с собой. Ты увидишь Синдайские холмы, где цветут вишни по весне, а екаи летними ночами водят свои шествия. Ты построишь там свой храм. И в твоем очаге будут гореть намоленные ленты человека. Лев улыбнулся доверчиво и бесстрашно, прильнув к плечу отца. Акитеру зло сплюнул, выходя наружу. Он презирал то довольствие и счастье, в котором пребывал Тсукишима — и не мог даже самому себе признаться, что завидует. Вспоминал он темноволосого Тенгу, которого любил — которого потерял. Вспоминал. *** Разбитое сердце Хинаты никогда бы не стало цельным без Кагеямы — но время текло, и маленький Чикара превратился в новый смысл жизни, драгоценный и близкий. Хината возмужал — Чикара рос и превращался в настоящего тенгу, высокого и стройного, и хищный блеск в глазах, подобный старшему брату, бередил сердце. Сугавара и Даичи сами отпускали его на первую охоту, гордясь сыном — Сугавара снова носил под сердцем дитя, и слабое его здоровье не позволяло ему охватить нежностью целый мир. Даичи прятал седовласого супруга в гнезде — пока Чикара и Хината защищали свои земли. Хината был красив — так красивы бывают только люди — и уже не походил на дитя, которому угрожал Инугами или другие Тенгу. Хрупкий и крепкий, но слаженный ладно, он нравился всем, кто бросал на него свой взгляд — Танака и Ноя признавали в нем младшего брата, а Асахи, самый большой ворон в стае всегда заботился о том, чтобы и без того короткая человеческая жизнь не стала еще короче. Он любил Хинату и берег его. Знали они — жизнь его закончится раньше, чем им хочется — но не это даже пугало — хотелось оставить рыжий след в своей истории, чтобы было что вспомнить, что любить. И больше всех этого желал Сугавара, отец, слишком сильна была его утрата от потери старшего сына — чтобы потерять еще одного, пусть и неродного. — Ты должен остаться тут, в гнезде, — говорил он ему, лаская его рыжие волосы. — Рядом с нами. Ты должен снять крылья и стать супругом тенгу, тогда стая будет защищать тебя, и продлит тебе жизнь. — Супругом тенгу? — Хината хмурился. — Я не готов, отец. В этом доме все говорит о Кагеяме — и разве могу я, человек… — Можешь, — перебивал его Сугавара. — И должен. Чикара вырос — скоро он встанет на крыло по-настоящему. Если Чикара захочет сделать тебя своим супругом, ты должен уступить ему. Он не кровный брат тебе, а люди плодовиты. У тебя будут птенцы, и заботой о них ты скрасишь свою жизнь. И я позабочусь о них, о вас всех, о моих детях. — Разве этого желал бы ты на самом деле? — спрашивал Хината. — Отец мой… — Этого желал бы и я, — признавался сонный Чикара. — Если Хината-нии-сан станет моим супругом — разве останется на земле что-то неподвластное мне? Кагеяма-нии-сан одобрил бы мой поступок… Хината слушал мягкий голос отца — и смотрел в темные небеса, они напоминали ему о Кагеяме. Он прощался с ним.