Семь фаз Его луны

Мир, в котором мы живем — призрачен. Всякая истина скрыта за пеленой лжи — но даже ложь всегда низменна только с одной своей стороны, ибо то, что лживо для нас, может быть истинно для других. Многогранность мира на его ладони — и Синдайские холмы скрывают в запахе спелых колосьев и первом снеге не только человеческий след, но и след несуществующего мира, мира екаев. Когда растаяли пожарища, оставленные умирающей Они Ямагучи на песке, когда сгорел снег, которому предстало излечить раненные леса — наступило одно лето, другое, восьмое и десятое. Синдайские холмы недаром были известны еще со времен прихода первых драконов на землю — они возрождались из пепла, переживая целые эпохи людей и екаев. Пережили они и Они Ямагучи. Они умерла, ее дети разбрелись по свету. Старший — Тадаши — ушел на берег моря, учиться у проигравшей Амеонны Шимизу. Младший — сын Они с горы Хаттайя — ушел с отцом в горы, затерялся там, сгинул — ибо Они растут долго, дольше, чем люди. Но недобрая молва пошла с подножий горы, нехороший ветер дул с юга — и мелкие екаи, которые лучше других чувствовали, когда смерть смотрит в их сторону, собирали нехитрые пожитки, покидая родную гору. Говорили о страшном пламени, пожиравшем целые храмы, о реке, окрасившейся в алый с утра, о пропавших жрицах, о следах больших лап на песке. Младший сын Ямагучи взял себе ее имя и рос в тени спящего отца, собираясь с силами. Рожденный из ненависти и боли — он жил ради мести целому миру, и недалек был тот день, когда мог он явиться из тени, чтобы вернуть себе то, что принадлежало ему по праву рождения. Тенгу никогда не боялись Они — Тенгу пришли на землю первыми, сразу после богов и драконов, но никогда Тенгу не пресмыкались ни перед кем, ибо перья были отлиты из небесной бронзы, а на кончиках крыльев рождались молнии. Тенгу признали Они Ямагучи из-за ее силы — но она уважала эту стаю, помнила Они те дни, когда молодой Даичи из рода Карасу тенгу поразил ее своим жезлом и низверг на землю. Она приняла их в свое Хьякки — и приветствовала их стоя, хотя и держалась всегда за свою палицу, не доверяла. С горечью принял Даичи весть о ее смерти — но другая боль тогда сковала его сердце, единственный родной вороненок из гнезда был украден лисами. Десять зим спустя рана в сердце зажила — и Даичи брал на охоту с собой младшего сына, Чикару, который второе лето уже жил своей семьей — в своем гнезде, со своим супругом. Чикара вырос — и мало в нем теперь напоминало пропавшего Кагеяму. Кагеяма был птенцом, могущим покрыть крылами небеса — о Чикаре таких песен не слагали, Чикаре не предрекали великим вождем Тенгу, но его любили за доброе сердце, заботливый нрав. Кагеяма рос на руках отца — Даичи гордился им безмерно, седой ворон Сугавара готов был разорвать свое сердце и отдать большую часть сыну. Кагеяма был красив, смел и самовлюблен. Чикару растил раненный в душу Хината, лишившийся надежды после потери брата, Чикара вырос в тени этой боли — и вырос мягким, добрым, в слепой мечте спасти и защитить измученного ожиданием Хинату. Тенгу быстро встал на крыло — взрослый Чикара стал выше Хинаты, шире его в плечах, копье держал крепче. Мысли о потерянном старшем брате таяли в воспоминаниях Чикары — ибо прошлое всегда уступит настоящему и будущему. Чикара возмужал, встал на крыло, а вскоре и покинул родительское гнездо — и вместе с собой забрал Хинату. Человеческое дитя, росшее в гнезде воронов, повзрослело вместе с младшим братом, но теперь значительно уступал ему и в силе, и в возможностях. Хрупкость человеческой жизни и ее незыблемость — Даичи и его дети смотрели на Хинату с уважением и нежностью. Солнечное дитя, осветившее однажды жизнь их старшего сына, теперь стало половиной младшего. Случилось то, что должно было случиться. Чикара взял в супруги Хинату — и вместе с ним покинул родительское гнездо, чтобы построить свою историю, отказавшись стать новым главой стаей. Даичи и Сугавара отпустили своих детей — первый боялся потерять обожаемого супруга, потому как, если бы он ранил детей, Сугавара покинул бы его навсегда, а сам Сугавара не решился навязывать младшему сыну свой мир. Хината был ему сыном. Чикара был ему сыном. Они не перестали быть его сыновьями — но, возможно, теперь самое время им подарить ему внуков, и он, Сугавара, будет их любить. Так думалось ему — и разум его успокаивался и креп — Кагеяма не погиб, и даже если он никогда не вернется в родное гнездо, он поддержал бы решение отца сделать Хинату счастливым. Покинутое детьми гнездо не обрушилось под тишиной, не занесло снегами. Сугавара и Даичи — темный ворон, который уничтожил все лисьи храмы на Синдайских холмах, и седой ворон, воспитанный демонами, остались вдвоем. А впереди, в самом сердце леса, в маленьком тихом доме, зажили их дети — темноволосый Чикара с улыбкой Сугавары и твердостью в мыслях Даичи. И Хината, который к одиннадцатой зиме, носил под сердцем свое первое дитя. Девочку. *** Десять зим провел на далекой горе Тсукишима, лунный камень — и на одиннадцатую он понял, что пора ему спуститься с нее. Лев, единственное его дитя, вырос — высокий и могучий некомата, запах его давно заполонил гору, и другие кошки не подходили к ней ближе. Старый бог Укай умер — аякаси Такеда, Тсукишима с братом, екаи и духи из его хьякки похоронили бога на вершине холма, откуда открывался вид на подножие горы. Тсукишима построил храм для первого некоматы с этой горы — во славу Льва, серебряного кота, а потом понял, что храм этот будет пустовать. Лев вырос и возмужал — теперь не утыкался он в колени отца и не искал его в минуты страха или боли. Акитеру первым предсказал эту перемену — для него некоматы всегда были хищниками, к тому же Акитеру был каменным камнем, в нем не было ничего живого, он был бесплоден, как ветер, и пуст, как мир. Акитеру первым предрек перемену в маленьком котенке — и покинул Тсукишиму, оставив ему напоследок свою нить, чтобы Тсукишима однажды вернулся к нему. Лев оборвал ее в игре — и гнал родного дядю до самого края небес, пока Акитеру не сгинул в темном ночном небе. — И чтобы больше я никогда не видел тебя, дядя, — сказал он ему на прощание. — Иначе я разорву тебя и съем. Быть может, раньше екаи и духи любили тебя и восхищались тобой. Но я-то некомата. Я беру то, что мне нравится. И съедаю тех, кто слабее. Акитеру ему поверил. И навсегда поверил — потому как покинул гору, как и было ему сказано. Но на луну он не вернулся. Пошел к холмам, откуда не чувствовался запах Льва. Тут царили другие коты — и среди них был запах Куроо. Куроо единственный, кто знал о нем — и Акитеру не знал других екаев, не знал и не хотел их узнать. Пока жив был старый бог Укай, Акитеру мог надеяться на его мудрость и защиту — но теперь там царил молодой дикий кот Лев — и ненависть его к прошлому отца, и к Акитеру, как части прошлого отца, могла разрушить его изнутри. Акитеру сам нашел путь к храму Кенмы, где жил временно Куроо и остался рядом с ним, облюбовав себе небольшое святилище на дереве. Там его и нашел вернувшийся Кенма, сразу узнав в нем брата Тсукишимы — он не стал выгонять Акитеру, потому как с его приходом Куроо начал выходить на охоту, а позже и вовсе снова стал самим собой, как будто запах Тсукишимы, который Акитеру принес с собой, исцелил его. Сердце Куроо — кошачье сердце — средних размеров, лишенное человеческого духа и тепла — но и оно было живым, настоящим. Отвлеченный от мыслей о прошлом и будущем, влюбленный в Лунный камень, украденный у маленького сына Они — Куроо готов был отдать целый мир за возвращение того короткого лета, наполненного запахами теплой воды, ковыля и волос Тсукишимы. Но Тсукишима был счастлив и нес в мир свое новое чувство к другому некомате. А к нему, Куроо, пришел Акитеру. Куроо принял его. Они не стали близки и не полюбили друг друга — Акитеру был болен ненавистью к миру екаев и людей после того, как потерял того, кого любил — и раны его не были излечены. Куроо казался ему просто теплым зверем, в тени которого можно было прятаться и жить. Самому Куроо Акитеру казался заблудшим ягненком, лунным лучом, потерянным в темной воде. Он принял Акитеру — и защитил его. Первые две зимы Акитеру провел в храме Кенмы, еще три начал выходить к воде — где и встретил старого Инугами, который попробовал съесть его, но набил себе оскомину. А потом лунный луч упал на чащу леса, где они с Куроо однажды увидали лиса и его добычу. Туда держал путь Акитеру — ночами он проходил в лесные кущи дальше и дальше, пока не набрел на дом Рокуро-куби, где и жил похищенный Кагеяма. Во второй раз в жизни увидел Акитеру Кагеяму — и тут же под гнетом собственных сомнений полюбил его. В первый раз он увидел крошечного вороненка, которого лис трепал в зубах — теперь это был молодой сильный ворон со злым взглядом. Ничем не напоминал он Акитеру того тенгу, которого он любил — но Акитеру уже потерялся и проиграл самому себе, в играх разума замечено было одиночество. Кагеяма — темноволосый и одинокий — напомнил Акитеру и самого себя, и того Тенгу, которого он любил. Он стал приходить чаще и чаще, принося с собой затем запах Кагеямы. — Не к добру это, — говорил мудрый Кенма. — Лисий запах появился в долине — а значит, скоро сюда придут тебя, кто искал Кагеяму, а вместе с ними и другие лисы, чьи норы разорил Даичи. — Пусть, — равнодушно по-кошачьи водил хвостом Куроо. — Попробовали бы мы обвинить луну, что она светила в лесной чаще — небеса одинаковы над всей землей. Он смотрел в небеса, думал о Тсукишиме и о том некомате, кто заменил его Тсукишиме — эти же небеса светили и им. За то он и полюбил их. Но закончились тихие мирные десять лет залечивания ран от распада Хьякки Они Ямагучи. Бесцельно протекавшие дни подошли к концу. В разгаре одиннадцатого лета глава стаи карур — вожак их Бокуто собирал свое Хьякки, чтобы разорить близлежащие горы. С ним рядом шел его младший брат Акааши, его жрецы, его стражники и войны. И дальше всех в золотой цепи шла его двадцать пятая жена, которую он повсюду брал с собой напоказ. Двадцать четыре жены было у Бокуто — разные, красивые и уродливые, сильные и слабые, Они и люди — и последней была маленькая Дзасики Вараси, которую принес ему Акааши, чтобы не досталась она Амеонне. Каруры давно мечтали захватить Синдайские холмы — но ливни шли с запада и предсказания Шимизу никогда не предрекали им победы или величия, только Кагеяму одного видела на троне Шимизу, только от рук кота и человека видела она падение Они. Забрав с собой маленького домового духа, они хотели объявить о себе, лишить ее покоя — но проигравшая Амеонна исчезла с первым солнцем, и место ее заняли другие духи дождя. Бокуто же собирал теперь свое Хьякки — готовый надеть на свою голову корону хозяина Синдайских холмов. И вместе с ним шел Акааши, жестокий и преданный ему и им же. Куроо тоже стал частью его Хьякки — тенгу не стали противиться, Даичи ценил только собственные покой и тишину, и потому для него не имело значения, чьи знамена развеваются над холмами — остальные же молчали, готовые принять иго карур. И только Ячи, двадцать пятая его жена, плененная им в отместку Амеонне за ее предсказания, без чувств и без права, знала и верила — дожди всегда приходят с запада, а Амеонна и ее предсказания никогда не имели обыкновения не сбываться.