Семь фаз Его луны

Лесная глубокая чаща, в сердце которой жили Рокуро-куби. Среди екаев они считаются издревле проклятыми, ибо эти духи-людоеды, они приходят в дом под видом чистого и невинного человека, а уходили с мордой, окропленной свежей кровью. Никто не мог узнать Рокуро-куби — они и сами потеряли способность узнавать самих себя, и лица потеряли. Настоящие чистокровные демоны — Рокуро-куби никогда бы не сумели привязаться хоть к кому-нибудь, Иваизуми Хаджиме же родился из связи Рокуро-куби с убитой им женщиной, слыл полукровкой. Посмотреть на него пришел однажды свободный лис — и остался с ним. Иваизуми выносил его лисят — но кровь Рокуро-куби в них оказалась сильнее. А после — много лет спустя — получил от него в подарок вороненка. И привязался к нему. Куними и Киндаичи — плоть от плоти кровожадного деда — невзлюбили вороненка, потому как рожден Кагеяма был от пары Тенгу, и про него пели песни екаи, как крылья его закроют собой небеса. Киндаичи завидовал ему — Куними презирал его мнимую слабость, и только у их отца нашлась в сердце жалость к украденному ребенку. Он растил Кагеяму по-своему — и не обделял его нежностью — хотя бы потому, что чувствовал и свою вину за украденное у него гнездо. Кагеяма рос и быстро встал на крыло, превратившись из молодого птенца в гибкого хищного екая. С огромными крыльями и острым клювом — опаснейшее существо в холмах, быстрое и жестокое — жалость или скромность не были ведомы ему. Черной молнией проносился он по небесам — и лишь когда пытался воспарить над землей, камнем падал на теплый песок — Ойкава надел на его ногу браслет из литого серебра и тонкой цепью приковал к своей руке. Всюду, куда стремился лететь молодой Кагеяма, ждал его кицуне, двуликий и жестокий — и вскоре он привык к своей цепи и слился с ней воедино. — Я могу оборвать ее, — иногда говорил Иваизуми. — Я отпущу тебя к отцу, Кагеяма. — Я не нуждаюсь в жалости Рокуро-куби, — оскорбленно говорил тот. — Я сам однажды сорву эту цепь и вырву внутренности твоего супруга. — Ойкава не супруг мне более, — качал головой Иваизуми. — Он перестал им быть, когда увидел тебя и возжелал твоего икегумо. Теперь он отец моих детей. И потому я терплю его присутствие в своей жизни. — Ойкава супруг тебе, — говорил Кагеяма. — И никто никогда не заставит тебя или его думать иначе. Вы всегда останетесь связанными друг с другом, и никто никогда не прервет эту связь, ибо она глубже, чем вы оба думаете. А мое икегумо всего лишь предлог для этого лиса, чтобы спрятаться тут, у тебя, и переждать бурю. — И когда буря закончится… — вздохнул Иваизуми. — Мои дети сгинут в пламени… Я чувствую это будущее, и оно страшит меня. Я откажусь от чего угодно, лишь бы спасти Киндаичи и Куними от пламени — и меня пугает мысль, что ты разожжёшь его своими крыльями… — Этими крыльями? — усмехнулся Кагеяма. Он выглядел уставшим и жалким, как любой замученный ребенок — и в сердце Иваизуми поселилась жалость и нежность к нему. Он почувствовал запах Акитеру, но не предал этому значения — нет смысла смотреть на каменные существа, когда рядом одинокий ребенок. — Эти крылья еще вознесут тебя к небесам, — сказал Иваизуми. — И если ты пожелаешь свободы, я отпущу тебя. — Он действительно отпустит, — усмехнулся Ойкава, наблюдая за ними. — Вот только Кагеяма не покинет ни меня, ни этой лесной хижины теперь. Любой дикий зверь, воспитанный в неволе, считает свободой свою клетку. И Кагеяма по-прежнему темный ворон, с крылами, которые покроют небеса. Но он мой. И никому не уступлю я его, даже если мне придется самому встать на крыло. *** Кенма навестил мирное гнездо Хинаты, когда тот спал. Долго смотрел он на рыжее человеческое дитя — вот только теперь сложно было назвать его ребенком. Хината спал — и большой его живот шевелился вместе с ним, там билось сердце маленькой полукровки, девочки. — Это моя дочь, — сказал Чикара, он незаметно подкрался к Кенме, но злобы или ревности не чувствовал, — Я дал ей жизнь, и Хината вынашивает ее. — Это действительно твоя дочь, — сказал Кенма, развалившись, как любой кот. — Я помню человека ребенком. Однажды я… — Ты спас его, я знаю, — кивнул ему Чикара. Он выглядел теперь старше, чем казался сам Хината, — И за то я благодарен тебе. Ты спас и моего брата. Его убили лисы, но, если бы не ты, он погиб бы раньше, в зубах Инугами. Старый бог охотился за ними. — Я просто защитил ребенка, — покачал головой Кенма. — Ничего особенного. Я впервые увидел человека — и мне стало интересно, что будет, если спасти их короткую жизнь. Оказалось — они благодарны и чисты мыслями. Истинные дети. — Детьми они и остаются… — сказал Чикара, он протянул руку и коснулся рукой волос Хинаты. — Однажды он умрет, и я навсегда останусь один. У меня будет только этот второй ребенок, и все. И я хочу запомнить эти короткие дни счастья, пока мы вместе. — Хината — твой супруг, — сказал Кенма, — И он выбрал тебя. Но ведь ты знаешь, юный Тенгу, что его сердце не принадлежит тебе. Оно отдано твоему брату, и даже когда он мертв… — Не лги мне, Кенма Бакенеко, — улыбнулся мягко Чикара. — Мы оба прекрасно знаем, что он жив, мой брат. Его запах витает всюду, он везде, он проникает в дома. Он жив — но он не возвращается в родное гнездо, и это значит, что Кагеяма-нии-сан потерял свое лицо, свое имя и перестал быть тенгу. И только Хината все еще верит ему, он все еще любит его и ждет его возвращения. Наша дочь родится грядущей зимой — надеюсь, она будет похожа на Хинату, надеюсь, она станет плоть от плоти Хинаты. — Твоя дочь уже плоть от плоти его, — улыбнулся Кенма. — Кагеяма не будет рад увидеть это дитя, но не будет рад он увидеть и тебя, младший его брат. Он не будет рад встретить весь этот мир, поскольку он не смог вернуть маленького вороненка, когда лисы украли его из колыбели. Лисы украли его — и он пленен лисами, но сердце его разбито. Никто не был привязан к Хинате больше Кагеямы, и теперь, когда Хината выбрал тебя, он… — Он выбрал меня не сразу… — мягко сказал Чикара. — Он выбрал меня, потому что я его брат. Он выбрал меня, потому что одного меня бы не отпустили из гнезда. Он выбрал меня, потому что хотел подарить мне свободу. Он выбрал меня, потому что воспитал меня. Это жалость и нежность. Он свойственна людям. — Люди гибнут из-за жалости… — напомнил Кенма. — И гибнут они быстро. Екая можно возродить, но человека — никогда. — Скажи… — спросил негромко Чикара, — я всегда считал, что кошки любопытны и эгоистичны, что они превыше всего ценят собственную свободу… Но неужто один из них привязался к человеческому детенышу? Неужели один из них полюбил украденное воронами дитя? — Полюбил ли?.. — сказал Кенма. — Да, возможно. Я привязан к Хинате. Я желаю ему добра. Я ценю каждый день, проведенный с ним. Знаю ли я, что его жизнь коротка? Знаю. Знаю ли я, что его сердце никогда не будет принадлежать мне? Знаю. — И все же… — Чикара легко коснулся живота Хинаты — и его дочь ответила ему. — И все же я не оставлю его, пока буду способен быть рядом, — сказал Кенма. — Я кот. Я хожу там, где мне хочется. Я никогда не подчинюсь никому и никогда. Но взгляд мой будет направлен в сторону солнца — и солнцем для меня были волосы Хинаты. Кенма легко поднялся на дыбы, выгнул спину, потерся о дверной косяк — и тут же исчез в лесной чаще, не попрощавшись. Чикара долго смотрел ему вслед — и думал о том, как прекрасны некоматы, и как сложно довериться им. — Я долго спал? — спросил Хината. Он потирал лицо ладонью и казался утомленным. — Мне снилась горная река и форель в ней. — Ты спал столько, сколько хотела сна наша дочь, — сказал мирно Чикара. — Навестим отца, порадуем его? *** Дожди всегда приходят с запада — а на западе от холмов простиралась великая долина, скрывающая подступы к морю. Сюда и привела Амеонна Шимизу, побежденная Акааши из рода карур, Тадаши, привела его за руку, завязав ему глаза — сын Они, пусть и наполовину, не должен был видеть тайный проход к месту ее рождения. — Если ты проиграешь мне трижды, — сказала она, — Я убью тебя, Тадаши. Из жалости к твоей слабости. — Если ты проиграешь мне трижды, — сказал тогда Тадаши. — Ты откроешь мне свой главный секрет и сделаешь предсказание для меня. — Договорились… — шепнула Амеонна, принимая свое истинное обличье — волосы ее рассыпались по спине, смешались с дождем, стали прозрачными, как слюда. Амеонна потеряла дар речи — шепот ее теперь слился с дождем, и на мгновение Тадаши перестал ее видеть. Ливень захватил его с головой, и Тадаши попытался раствориться в нем. Шимизу показалась рядом, ласково коснулась его щеки — и изо всех сил ударила полукровку по лицу. — Это кровь… — сказал удивленно Тадаши. — Ты пытаешься убить меня? Я должен защищаться… Он поднял руку — и слабая человеческая рука ответила ему — но сил дать отпор Амеонне у него не было. Тадаши упал на влажный песок, нащупав единственное доступное ему оружие — мокрую палку. — Я не проиграю тебе! — закричал он, и ливень не сумел заглушить его голос.