Семь фаз Его луны

Когда первые боги спустились на синдайские холмы, они еще не ведали, какой мир играючи создали — то были первые боги, мужи и девы, которые стали им женами, и из чрева этих дев появились екаи и люди, чистокровные и дети ветра. Сама мать Идзанами породила холмы — и острова, которые следуют за ними. Уставшая после родов она прилегла на них, и отпечаток от ее большого прекрасного тела стал низиной, а там, где она припала к земле виском, забил из недр горный источник. Когда Идзанами умерла, ее супруг Идзанаги возлюбил синдайские холмы и густо населил их — любимыми детьми, нелюбимыми детьми и чужими детьми тоже. Бог покинул эти места вместе с драконами — и горы скрыли холмы от великого добра, потому как великое добро всегда шло за руку с великим злом. Любимыми детьми стали младшие божества — позже они переселились ближе к югу, оставив тут небесных Тенгу и непобедимых Карур. Нелюбимыми детьми стали уродливые демоны, которые исчезли во времена первой войны, передав силу свою Они всех мастей. И чужими детьми были немногочисленные люди, которые испуганно заселяли холмы своими деревнями, быстро рождались, быстро умирали, пятная землю телами, душами и мыслями. — Уродливо то, что возродил ты, — сказала богиня Аматэрасу Идзанаги, когда он приходил свататься к ней, после того, как овдовел. — Великое зло появилось из чрева твоей жены, оно уничтожит святыни и испепелит то, что любили мы, боги. — У моих детей право жизни и право менять этот мир, — гордо ответил ей первый бог. — Я создал землю для них, нарисовал моря, думая о них, и заселил их, тоскуя по ним. Не тебе, солнцу, судить нас, наземных. Грей нас, но смотри издалека — чти нас, подобно тому, как издалека смотрят мои дети на твою горящую колесницу. Аматэрасу улыбалась, ей, женщине по сути, нравилось отцовство Идзанаги. Однажды и она уступит ей красоте и величию. Новорожденного сына она отнесет в свой дом, но там начнет чахнуть младенец — не бог, не человек и не демон. Тогда призовет она к себе своих братьев — и северные ветры унесут младенца далеко туда, где солнце еще не оставило свой след. Так, через тысячи веков, появится на небесах Луна, дитя бога-отца и богини-солнца. А потом, когда сама Луна полюбит землю и ее рыхлые дожди — лунные камни начнут падать с нее в леса гор и холмов. Один из них отдаст свое сердцу темноглазому Тенгу, убитому во времена третьей войны. А другой даст жизнь настоящему котенку, теперь уже коту, сытому и сильному некомате — и вместе с ним продолжит свою короткую, наполненную светом, жизнь. И лишь великое зло не спало, подчиняясь на время ходу истории синдайских холмов. Боги ушли с драконами, давно не стало матери Идзанами на свете, и дети ее разбрелись кто куда. Зло смотрело издалека, как мир становится другим — ибо зло по природе своей свято ровно, как и добро. Но тьма всегда быстрее света. Там, куда летит свет, уже ждет его литая истая тьма. Спустя двенадцать лет после смерти Они Ямагучи и пропажи ее сына-полукровки, спустя двенадцать лет после рождения Льва, спустя двенадцать лет после того, как дзасики вараси Ячи стала супругой нового главы Хьякки Каруры Бокуто — спустя двенадцать долгих лет — зло проснулось. Они с горы Хаттайя пал в бою со своим собственным сыном — и громкий рев огласил окрест. То был младший сын Они Ямагучи, своим рождением убивший собственную мать. Новый демон появился на горе Хаттайя. Новое зло воцарилось там. *** Лев и Тсукишима покинули храм старого Укая — он давно умер, и Тсукишима пытался сберечь его наследие, пока его собственный сын не сожрал последних обитателей гор. Двенадцать лет назад мелкие духи защищали котенка и спасали его от опасностей — возмужавший Лев сожрал целиком тех, кто так любил его и не мучился от мук совести. Впервые в жизни Тсукишима столкнулся с природой екаей — грязной и жестокой — но то был его родной сын, и он не мог не простить его. Он предложил Льву уйти — родная его гора проклинала теперь Некомату и того, кто выносил его в своем чреве. Тсукишима, уставший от страданий и несправедливости, и гибкий хищный Лев вдвоем спустились с горы. Сын смотрел на отца — отец смотрел с тоской на тихие земли — он во второй раз должен был стать частью синдайских холмов, и не мог не бояться этого. — Пахнет духами… — поморщился Лев. — И людьми. Я сожру и тех, и других. Помечу все храмы своими когтями. Мое семя будут носить местные жрицы. И никто не посмеет усомниться в моей силе, силе лунного Льва. — Ты еще молод, Лев, — беспокоился Тсукишима. — Давай вернемся туда, откуда пришли. Найдем тихое место. Однажды, я уверен, придет то время, когда… — Твои слова — блажь и ложь, отец, — гордо сказал молодой кот. — Я не буду мокнуть в том болоте, где ты держал меня все мое детство. Я пришел сюда, чтобы стать королем этих холмов, собрать свое Хьякки и заявить о себе. И слушать тебя, отец, не буду. — Ты не будешь слушать меня, — послушно повторил за ним Тсукишима. — Но ты мой сын. Мой сын, и ты никак не изменишь этого. И тебе придется взять меня с собой, иначе ты останешься совсем один, Лев, и никто не согреет тебя — наполовину лунный камень, и лишь наполовину некомату. А тепло необходимо даже владыке, даже королю. Лев фыркнул по-кошачьи, выгнул спину. Тсукишима послушно взобрался на спину огромного серебристого льва, прижался к его гриве, закрыл глаза — одним прыжком Лев оторвался от земли, унося лунный камень далеко от синдайских холмов. До боли знакомо было ему ощущение полета, когда большая кошка уносит тебя далеко от мест — Тсукишима смотрел на мрачное лицо сына, видел он в нем Куроо — видел и самого себя. *** Хината первым почуял приближение зла к своему дому — измученный недавними родами, опустошенный и одинокий. Рука его, дрожащая от боли и страха, упорно качала колыбель. Его дочь спала там, окруженная таинством седого ворона Сугавара, надежно была укрыта от дурного глаза. Звали ее Нацу — летнее дитя. Чикара с шумом сложил свои крылья, открыл занавесь и вздохнул. Больно было видеть, как угасает Хината — но человеческая жизнь слишком коротка, отец предупреждал о том. — Она быстро растет, — сказал Чикара. Дочь проснулась и улыбнулась ему почти так же, как улыбался сам Хината. — Моя дочь, моя кровь и плоть от плоти моей. — Она растет так же, как и все дети, — сказал Хината. — С возвращением, данна. Ты устал. Отдохни, я покачаю ее. — Это не я устал, — вздохнул Чикара — на взлете он поймал руку своего супруга. — Ты измотан и утомлен. Тебе нужны целебные травы и воздух гор. Я должен забрать тебя и Нацу-химе отсюда. Чем дальше, тем лучше. Недобрые слухи идут с гор к нам — и ты, как отражение этих слухов. Ты угасаешь. — Я слышал от отца, — улыбнулся Хината. — Говорят, древнее зло проснулось в недрах гор. Мне же видится — зло совсем не древнее, оно юное и сильное, ненависть пылает в его жилах. Я чувствую эту ненависть, она прожигает меня насквозь. Мое дитя защищено — она Тенгу, но я-то человек. А люди умирают первыми, когда приходит зло, — добавил он. — Ты не умрешь, — упрямо сказал Чикара. — Я брал тебя в супруги, чтобы защищать и беречь тебя. Ты не умрешь. Ты станешь отцом моих детей. Ты подаришь мне еще сыновей и дочерей — и однажды я унесу тебя на край земли, где первые боги свили свой очаг. Там, куда не ступала нога человека и крыло Тенгу. — И мы не ступим туда, данна, — улыбнулся Хината. — Ты еще слишком молод. Я такой же человек, как и все. Ты такой же Тенгу. Ничто не вечно. Ничто не изменит нас с тобой. Мы исчезнем и сгинем от такой силы. Богам не интересна наша история. Быть может, Нацу-химе сможет, но не мы. Девочка открыла теплые красивые глаза, заулыбалась — беззубая ее улыбка, седой ворон Сугавара обожал это дитя. Ему чудилось — это дочь Кагеямы, ее продолжение, и сердце его успокаивалось. Даичи, глава стаи, к внучке пока не подходил — боялся навредить ей. Нацу — полукровка, настоящие Тенгу могли бы ее покалечить. Кроме отца, Чикары. И деда, Сугавары, влюбленных в нее, в сам факт ее существования. — Она прекрасна, — сказал Чикара. — Я дал жизнь этой девочке. И ты вместе со мной. Есть ли счастье глубже и сильнее? — Есть, — Хината устало опустил голову ему на плечо. — Когда мы зачали ее, мы были счастливы — и думали, что не будем счастливее. Но стали… Значит, есть еще что-то, что сильнее. Что еще ждет нас. — Оно и дождется… — сказал Чикара. — Я совью новые гнезда. У Нацу будут братья и сестры. Много воронят. Рыжих и солнечных. Я изменю суть нашей семьи, суть стаи. Из детей тьмы мы превратимся в детей солнца — Аматэрасу заметит нас и полюбит. — Дитя… — сказал Хината, качая на коленях дочь. — Дитя… — повторил он, касаясь губами щеки супруга. Он любил одинаково сильно и дочь, и Чикару — и только образ Кагеямы сиял впереди, непоколебимо темный и красивый. Из тьмы леса на солнечного человека и его дочь-полукровку смотрели, не мигая, налитые кровью глаза.