Семь фаз Его луны

Двенадцать зим назад Ойкава принес в гнездо рокуро-куби мокрого взъерошенного вороненка — и гордился этим больше, чем даже сыновьями. Куними и Киндаичи могли сколько угодно привлекать внимание отца — Ойкава их не видел, не чувствовал, под собственным мехом грелось сердце лиса, а лисы всегда выбирают лучшее и пожирают это живьем. Ойкава смотрел прямо впереди — и видел грядущее пламя, холмы доживали свои дни, но в последнем пламени Ойкава хотел согреться полностью и сгореть смеясь. Главное — не одному. — Ты грязный кусок шерсти, — брезгливо бранился Кагеяма, пока Ойкава украшал серебром его одежды, — Я презираю сам факт твоего рождения… — цедил он сквозь зубы, когда Ойкава ласкал его длинные пальцы. Двенадцать зим назад Ойкава принес в гнездо вороненка — и знал теперь, что именно для этого был он рожден на Синдайских холмах. Кагеяма вырос, возмужал — и вихрь могли вызвать его крылья, если бы не были подрезаны. — Когда они отрастут, ты умрешь, — говорил Иваизуми. Он кормил младшего сына, который появился у него пять лет назад — отцом его был не Ойкава, но тому было все равно. — А когда вырастет мой Кьетани, ты умрешь во второй раз, — шутил он. — Это дитя наполовину Инугами, — брезгливо приговаривал Ойкава. — Я презираю псин, и не думал, что ты понесешь от пса. — От пса-бога, — ласково говорил Иваизуми. — Не оскорбляй мое дитя. Кьетани, посмотри на меня… Я твой отец. Мой ласковый щенок, однажды и ты вырастешь в волка. Иваизуми за глупыми ужимками и шутками скрывал страшную правду от Ойкавы. Двенадцать зим он защищал свою хижину от нападок и агрессии местной нечисти. Некоторых сожрал живьем, других скормил демонам, которые привыкли к рокуро-куби и защищали их. И только богам не смог он противостоять. Старый Инугами Ушивака приходил сюда несколько раз — он выследил Ойкаву, когда был не в духе, и хотел сожрать того целиком. Иваизуми четыре раза отражал атаку бога — а на пятый предложил ему себя, когда понял, что псиный бог на этот раз не только убьет Ойкаву — он разорит гнездо Иваизуми, в котором нежились Куними, Киндаичи и Кагеяма. Этого допустить он не мог. От этой связи у него и родился полу-бог, Кьетани — злой и вечно голодный — и это дитя также росло у его груди теперь, хотя Иваизуми и знал — полубоги, вырастая, превращаются в жутких чудовищ, а у Кьетани шерсть блестит золотом, а глаза налиты кровью. Накануне пробуждения сына Они Ямагучи и Они с горы Хаттайя, Иваизуми первым почувствовал беду. Он нашел другую хижину в сердце леса, где хранил один из своих храмов. В гнезде он запас пищу и воду, масла и кровь, чтобы пережить жаркие времена — но собрать всех своих детей не смог. Куними и Киндаичи охотились теперь отдельно от отца, на западном побережье, у самого моря, а Кагеяму Ойкава унес куда-то вместе со всеми его нарядами и цепями. И лишь Кьетани остался еще в гнезде, в спящем виде как слабый человек, пробужденный — чистая дикая псина, сорвавшаяся с цепи. Лаской и уговорами Иваизуми спрятал младшее дитя в сердце леса, а старую его хижину разорили демоны и замело буреломом. Теперь даже Они не мог по запаху найти его — так было лучше. *** Ойкава унес Кагеяму в горы, туда, где родился на свет Лев. Он морщил нос от запаха дикого кота — но ветер постепенно унес его, Льва тут уже не было, Лев разорял храмы приспешников Карур — и Ойкаве понравилась гора. Он разбил тут собственный храм, его жрицы принесли сюда много красивых тканей и золота. На центральном помосте он сделал подобие клетки — когда-то в такой морские демоны держали седого ворона Сугавару. — Я не буду жить в клетке, — Кагеяма впадал в ярость, и если бы не цепь — убил бы Ойкаву своим дыханием. — Ты моя собственность, — гневался и радовался одновременно Ойкава. — Ты будешь там, где я. Моя прекрасная игрушка. Моя райская певчая птица… Он был счастлив — и счастье его было бы полным, если бы Кагеяма впал в отчаянье. Но двенадцать лет своего рабства тот успешно давал ему отпор. Кагеяма был чистокровный тенгу — в нем была кровь первых богов. И он знал, вороны бессмертны, а крылья их закроют небеса рано или поздно. — Ты бы лучше вспомнил о своей человеческой игрушке, — вспомнил последнее свое оружие Ойкава. — Вспомнил бы и сразу забыл. — Что с Хинатой? — спросил ворон. Перья его встал дыбом, красивые глаза сверкнули остро и заинтересованно. — Он жив? — Он жив и здоров, — радостно кивал Ойкава. — Даже слишком. Он стал супругом и подарил миру дитя. Рыжую полукровку, каких даже есть неприятно. — Дитя… — Кагеяма посмотрел вперед. — Это хорошо. Век человека короток. Хината будет жить сегодня, а завтра, возможно, уже нет. Я был бы счастлив знать, что он любит и любим. Что его берегут. Пока я не вернусь домой… — А тебя уже никто и не ищет, — с охотой делился Ойкава. — Ты, пташка моя, забыт и вычеркнут. Твои отцы родили множество воронят, давно отошли от дел и свили себе семейное гнездище. А стаю ведет теперь твой единоутробный младший брат. Его зовут Чикара Энношита — бурый ворон с острой пикой, на конце ее молнии. — Младший брат? — Кагеяма забыл о том, что не показывал своих чувств лису. Он подошел к краю клетки, вжался в ее прутья. — Моя кровь? — И твой младший брат достойный тенгу, — кивнул Ойкава. — Он смелый и правит мудро. Гораздо лучше, чем правил бы ты… Уже уходя, он обернулся, наслаждаясь каждым взволнованным взглядом Кагеямы, лелея его и пряча в недра своей памяти. — Забыл сказать, — вкрадчиво сказал он. — Именно твой младший брат и подарил Хинате великое счастье отцовства. Дочь его наполовину человек, как Хината. И наполовину тенгу. Как, например, ты. И как ее отец. Чикара. Тот, кто заменил тебя. И в стае. И в сердце человека. *** Луна освещала Синдайские холмы — и люди, слыша странные звуки на вершинах, спешили укрыться в своих домах. Страх внушал им ветер, ужас приносило им дыхание ночи — тьма окутала низины и реки, а там, где живет тьма, нет места живому. — Прекрасный вечер, чтобы воздать мне хвалу! — кричал Бокуто. Он опьянел от саке, наведенного на крови младенца. — Где мое Хьякки? Где моя сила? Екаи всех мастей и цветов кланялись ему, оглушая ревом равнины. Акааши сидел рядом, наблюдая, как умирают от удушья жены Бокуто — он обвил цепями их шеи, и, стоило их мужу встать, одна из них замертво падала с ног. Женщины всех мастей — среди них были даже потомки богини Идзанами — для нового короля холмов они не стоили ровным счетом ничего. И лишь одну он выделял, как трофей, как символ своей силы. Дзасики-вараси Ячи сидела на высоком стуле, одетая в одежду с плеча Бокуто, как главная его жена. На теле ее не заживали раны, в ложе у ног копошились птенцы карур. За двенадцать долгих лет брака она снова и снова производила на свет маленьких птенцов — и никому не посчастливилось выжить. Свирепые каруры ненавидят себе подобных — ибо, подрастая, те могут отнять у них власть. Бокуто съедал собственных птенцов живьем или просто выбрасывал их из гнезда, если не было настроения. — Куроо? Где бакенеко Куроо? — кричал пьяный король. — О, ты здесь мой друг… Тебя мне не хватало в этой ночи… Подойди. Не бойся. Если есть Кенма, пусть подойдет и он. Услышав его слова, Кенма тут же растворился в ночном воздухе. Он презирал Бокуто и подобных ему, и, формально относясь к Хьякки, держался от него подальше. — Бокуто… — Куроо выгнул спину. — Распусти Хьякки на сегодня. Скоро начнет светать. Воздух с запада недобрый. Говорят, на горе Хаттайя появилось великое зло. Говорят, оно идет сюда. Негоже нам праздновать сегодня. — Негоже тебе указывать мне! — Бокуто нахмурился. — Я слышал эти вести… Но Синдайские холмы принадлежат мне. Тот, кто захочет получить их, должен окропить моей кровью эти земли. А я силен… — завершил он. — Все эти екаи служат мне. — Да, они служат тебе, — Куроо задумался. — До тебя они служили Они Ямагучи. И после тебя будут служить мне или еще кому. Они подчиняются сильному, чтобы выжить. Но никто не прольет свою кровь за тебя. Подумай о своей стае. О своих женах. О своих детях. — Я не дорожу ничем, — нахмурился Бокуто. — А ты слишком дерзок, мой друг. Мы каруры, священный птицы, мы наравне с драконами осваивали эти места. Я отошлю тебя подальше отсюда. Иди на запад. Мои екаи доносят, что там поселился дикий кот. Он ест их и разоряет их храмы. Говорят, что за этим котом идет сама луна… А ты ведь любишь луну, — лукаво сказал он. — Луна?.. — Куроо посмотрел в тень. Там невидимый, рядом с Кенмой, скрывался в тени Акитеру, который приблудился к нему, которого Куроо не мог прогнать из жалости. — Настоящая луна освещает его путь, — сказал Бокуто. — Иди туда и прогони этого кота. Ты должен быть главной некоматой в моем Хьякки. Если он слаб, сожри его. Если он силен, скажи ему, что я хочу видеть его. Если он велик — ты падешь, мой друг. Но я буду ждать любого ответа. Иди и не возвращайся без него. Одним прыжком Куроо громадной черной тенью скрылся вдали.