Семь фаз Его луны

Куроо шел на запад — и темные леса, подчиняясь, расступались перед ним — дикие коты находят таинственные тропы, над которым поднимается мрачный пар и светлый дым, и по следам этих котов иногда идут демоны, а иногда и боги — ибо коты не служат ни тем, ни другим. Куроо шел — и робко скользил за ним испуганный и одинокий Акитеру. Акитеру умер за десять лет дважды — когда родной племянник изгнал его с гор, и когда он возлюбил плененного лисами тенгу Кагеяму. Теперь от бывшего лунного камня осталась только слабая тень. Акитеру узнал запах Льва, и страх сковал его сердце, но он шел за ним, шел по его следам — и боялся только одного — Лев тоже узнает своего дядю и выполнит свое обещание. Страшные вести шли с запада — говорят, в горах там проснулось великое зло. И только Акитеру верил — то не сын Они идет на синдайские холмы, то сын Куроо и Тсукишимы Кея — Лев. Кот-полукровка — зло, и большее зло, чем даже сотни голодных Они, чем тысячи. — Я слышу его запах, — сказал себе Куроо. — Это молодой кот. Почему за ним идет Луна? Почему Тсукки выбрал именно его? Быть может, он заставил его? Быть может, принудил? — Он идет за ним по своей воле, — грустно сказал Акитеру. — И никогда Кей не оставит этого некомату. Даже если попрошу я. Даже если попросишь ты. — Он любит его? — спросил Куроо — и когти его были обнажены. — Он полюбил его и отдал сердце ему? — Он любит его, — признался Акитеру. — Но не так, как любит тебя. Или любил меня. Он любит его гораздо сильнее — и если ты навредишь ему, Кей убьет тебя. Они остановились, потому что река преграждала им путь — и теперь они явно чувствовали и другой запах, тяжелый и невыносимый. То был запах крови, запах свежей крови, разлитый в ночном воздухе, в ночной реке. Акитеру морщился и прятал лицо — луне не пристала кровь, луна сушит раны и греет сердце, не меньше. Куроо водил носом и брезгливо отряхнулся — он узнал, кому принадлежит эта кровь, потому как хорошо знал и помнил ее вкус. Это была кровь человеческого детеныша — юного и невинного — и от такого варварства в нем проснулась ярость. Одним прыжком Куроо пересек реку, и бросился на поиски следа. Он нашел тело молодого охотника на пригорке — и того, кто прервал его жизнь, тут уже не было. Он ушел недавно — и недалеко — ибо везде были его следы, свежие и небольшие, изящные, так можно было бы сказать. Куроо перевернул тело — в глазах мертвеца блестел ужас и страх. Акитеру легко прикрыл тело своим светом и помолился луне — единственной свидетельнице гибели. Они взошли на пригорок — и обнаружили узкий ход вглубь пещеры, потому что там, где синдайские холмы пересекали древние реки, теперь были пещеры и роднились извилистые ходы. В таких и отдыхал этот чужой кот — тут, например, лежало разорванное кимоно, на стенах блестели свежие царапины от его когтей. — Он был тут недавно, — узнал по запаху Куроо. — Он ушел на восток. Там, у подножья горы он прольет еще кровь. Он вечно голоден. И вечно зол. Я не узнаю в нем тех, кого я видел раньше. Он действительно юн и действительно несет в себе смерть. Я убью его… — Нет, не убьешь, — услышал он от Акитеру. Тот коснулся царапины ладонью и улыбнулся, — Ибо, если ты пойдешь за ним, ты не сможешь увидеть Кея. Ведь именно ради него ты проделал весь этот путь. Куроо очнулся — мотнул головой — узнал, присел и принял обличье человека. Он готов был следовать дальше, но Акитеру не захотел находиться тут, запах Льва душил его и отравлял его тусклый свет. Акитеру поклонился и растворился в ночном небе — он спешил увидеть спящего Кагеяму, которому отдал свое сердце, лишь бы не слышать запах Льва, лишь бы не чувствовать на себе его кровожадный взгляд. Куроо остался один. Он легко вошел в сердце пещеры — и увидел то, что так давно мечтал увидеть. В самой ее глубине, посреди тряпок и следа от очага, укрытый листьями спал любимый его Лунный Камень. Тсукишима. Кей. Тсукки. Миллион имен — и единственное лицо. Двенадцать лет он не видел его — и никогда не забывал о нем. Куроо коснулся его сердцем, как ладонью, и заплакал. — Тсукки, — сказал он. — Мой Лунный Свет. Я нашел тебя. — Куроо Некомата, — узнал его Тсукишима. — Если это сон, пусть он длится вечно. Он открыл глаза — постаревший на миллион лет — и сердце его остановилось. *** Кенма не последовал за братом — он смотрел на Бокуто и презирал его новый порядок. Смерть, кровь, саке, жестокость — грубая сила витала в воздухе, и сердцем ее был Акааши, жестокий и несправедливый. Кенма — не Куроо — он видел Акааши насквозь, читал его, как читают кошки по облакам. Скользнув к ногам раненной Ячи, Кенма попытался согреть свою госпожу, сломленную и одинокую. — Тебе нельзя тут быть, Кенма Некомата, — сказал Акааши. — Иди за своим братом, выполняй приказ своего господина. — Я кот, — сказал ему Кенма. — Я там, где хочу быть. И не пристало мне слушать птиц. Птиц я обычно ем. — Оставь его, — попросила Ячи. На ее поцарапанных руках звенели золотые браслеты. — Он охраняет мой покой. — Покой не пристал тебе, жене Каруры, — сказал Акааши. Одним ударом он низверг ее на землю — и растоптал ее последних птенцов. Перья посыпались по темной земле, крик Ячи завис в воздухе и упал к ногам ее супруга. Ему было все равно. Он не жалел своих птенцов — и не жалел Ячи. Никогда. — Зачем ты так жесток? — спросил Кенма. — Разве не ты принес ее Бокуто? Разве не ты настоял, что нужно сделать ее супругой своего господина? Если так ненавидишь ее и ее птенцов, то отпусти ее или прогони подальше. — Она наш трофей, — сказал Акааши. — За ней придет сила — и, получив эту силу, Бокуто станет непобедимым. А я — вместе с ним. — Если ты об Амеонне, то ты сам прогнал ее с холмов, — напомнил Кенма. — Ты прогнал Амеонну и Инугами. Ты забрал ее хлыст и его катану. Ты жесток и несправедлив — и вот тебе мое предсказание, Акааши. Ты умрешь от руки слабейшего екая. Ты умрешь по прихоти слабейшего екая. И не в бою умрешь. У ног слабейшего екая. — А вот тебе мое предсказание, — жестоко сказала хищная птица, глаза ее налились кровью, — Ты умрешь прямо сейчас, ты умрешь от моей руки, тело твое станет моим икегумо, и… — Оставь его, — бросил Бокуто. Он смотрел на них, сонно и лениво, и Акааши подчинился ему. — Куроо будет недоволен. Он его брат. Не тронь котенка. — Когда коты царапают твою дверь, господин, — напомнил Акааши. — Самое время обстричь им когти. Но я приму твое решение. Уходи, Кенма Некомата, пока я не убил тебя. Уходи и не появляйся больше на моих глазах. — Я и сам не хочу тут оставаться, — пожал плечами Кенма. — Но хочу сказать, повелитель, не зря с запада бегут сонмы духов и демонов. В горах проснулся сын Они Ямагучи, и мы не знаем, как скоро обратит он свой взгляд в сторону синдайских холмов. Подумай о том. Подумай, как ты защитишь свой народ. Подумай, как… — Довольно, — сказал Бокуто. — Ты не забыл, кто я, котенок? Я верховный среди карур, и вы мое Хьякки! Помни о том. Берегись моего гнева. Если сын Они Ямагучи придет сюда — он умрет тут. И вместе с тобой умрет, потому как ты сумел рассердить меня. Уходи, догони брата и выполняй мои приказы. Зло идет не с запада, а с головы твоей, полной разных мыслей. И я его остановлю. Зло. И твое. И зло с горы Хаттайя. Он встал — и могучая его фигура закрыла луну — его рабыни встали и пошли за ним, чтобы телами выложить ему дорожку к рикше. Ячи встала тоже, Акааши легко взял ее на руки, вместе с пустой корзиной — ни одного птенца не осталось у нее — и погрузил к ее супругу. Пока Амеонна и сила ее не вернулась за Ячи — должна была жить маленькая Дзасики-Вараси, а дальше судьба ее незавидна. Кенма следил за ней взглядом — он жалел ее, но не мог ей помочь. Если только не… … Он вспомнил о сокрытой в лесу маленькой яркой тайне — и о том, какими быстрыми и сильными могут быть Тенгу. Кенма давно отдал сердце Хинате, но принимал его брак и чтил доброго сильного Чикару, хотя бы потому, что не смог бы дать сам Хинате столько счастья и маленькую дочь. Легко обратившись котом, Кенма скрылся в ночи. Он нашел решение проблемы — и торопился поделиться этим с друзьями, с любимыми друзьями. Ночь легко раскрыла темные свои объятья — и если бы Кенма не спешил, он бы почувствовал, как счастлив и спокоен сейчас его брат. Куроо лежал на влажной земле в темной пещере — и на руке его спал Тсукишима. Нагие и счастливые они предавались страсти, как двенадцать лет назад, как вечность назад. Горячее тело — единственный раз, когда луна горяча — поцелуи на бледных губах, некомата скользит руками по ледяной коже, ищет узкий горячий вход. Слияние горчит и бредит — но вот Тсукишима широко открывает глаза, как бы заново узнавая Куроо — и они снова вместе, снова наедине. Двенадцать лет назад дикий кот овладел каменным лунным светом, подарив ему свое сердце. Вечность спустя они снова вместе — и никакое зло не могло теперь разделить их. Никакое зло — кроме единокровного, конечно.