Семь фаз Его луны

Лев сразу почувствовал приближение другого некоматы, но не повел и ухом — какая разница, ему сколько котов придут за остатками его трапезы, он утолил свой голод и не нуждался в объедках. Сердце его было полно недоверия, во взгляде разгоралась ярость, Лев вырос и возмужал — многое в мире вокруг него было еще непонятно ему, но со многим он уже был готов не согласиться. Когда-то давным-давно — быть может, в прошлой его жизни, он жил на вершине горы в храме доброго бока Укая — Лев тосковал по тем временам и презирал их одновременно. Он сбросил с себя свое кошачье обличье и пошел в лес, как человек, боевое кимоно, хакама, расшитые серебром — отец постарался. На поясе звенел тускло меч, но Лев не умел им пользоваться, он шел вперед, думая о том, какие тайны хранят в себе эти леса, сколько страшных судеб скрывают они — и одна из них его собственная. Лев боялся жизни, Лев ничем не дорожил, кроме отца, и ради него он еще оставался тут, тираня Синдайские Холмы, погружая их в хаос — и чувствовал он вдалеке сдавленный запах великого зла, с которым ему предстояло однажды встретиться, и жаждал этого он — ибо перемены одни могли принести ему успокоение. И ничего кроме них. В глубине леса жили тенгу — и отец заклинал Льва не приближаться к их гнездам. Птенцы воронов выглядят беззащитными, но сами Тенгу опасны, они гнездятся стаями, и стаи их злы и жестоки, никто не пощадит некомату, даже если он еще и котенок. Лев подошел к гнездищу с востока — и заглянул в полые окна, просто из кошачьего любопытства — и тут увидел себе подобного. Это был кот — не полукровка, а настоящий — трехцветный кот с сонными глазами. Он нежился на татами, дремал, и Лев сначала подумал, что кот мертв — настолько тихим он был. Но вдруг он что-то услышал, уши его поднялись, а мягкие лапы водили рядом по циновке — подзывали кого-то. Сквозь шепот ночного воздуха и шелест деревьев Лев услышал нежное журчанье детского голоса — и внезапно для самого себя не смог отвести больше взгляда. Это было дитя — человеческое — рыжая девочка, которой едва минуло год или два. Она ползла к коту, изредка пытаясь подняться на ножки, но тут же падала и смеялась, когда ей было больно. Кот лапой подманивал к себе дитя — но не затем, чтобы съесть — он играл с ребенком, подставляя теплые подушечки лап для того, чтобы удержать ее от падения. Маленькая девочка и большой чистокровный кот — Лев с интересом смотрел на них, и не понимал, что больше сейчас он испытывает — любопытство или раздражение. Он никогда не играл с человеческими детьми. Он их ел. И отец никогда не пытался сказать ему, что с детьми можно играть, за ними можно наблюдать — отец вздыхал и морщился от его жестокости, но не пытался изменить Льва — он просто шел за ним и уступал ему заранее. — Коты не всегда жестоки и всесильны, — вдруг вспомнились предсмертные слова бога Укая. — Иногда коты — это всего лишь коты на пороге человеческого дома. И только коту ясно, где его настоящее место. Лев нагнулся чуть ниже, стараясь разглядеть лицо девочки — страха или счастья больше в нем — и вдруг встретился с ее теплым взглядом. С мгновение ребенок смотрел в глаза чужому екаю — и вдруг разразился счастливым смехом. Чужой взрослый некомата обернулся, всматриваясь в окно, готовый растерзать чужака — но льва в том лесу уже не было. Лишь ветка ели колыхалась над окном. Колебалась и дрожала. *** — Почему ты покинул холмы? — спросил Куроо, его ладонь нежила нагую спину Тсукишимы, с давно забытым ощущением полного счастья. — Кто заставил тебя? — Разве есть кто-то, кто мог заставить меня уйти? — спросил Тсукишима. — Я ушел, потому что хотел спасти Тадаши. Тадаши был достоин жизни, и я хотел, чтобы он жил. — И где сейчас он? — спросил Куроо. — Его следы потерялись на морском берегу… Говорят, он ушел по следам побежденной Амеонны. Ты ведь слышал — двенадцать зим нет предсказаний о будущем Синдайских холмов. Амеонна проиграла каруре Акааши. Амеонна забрала с собой сына Они Ямагучи. — Тадаши жив, — оборвал его Тсукишима. — Он выживет и спасет нас. Но я не мог оставаться там, где предал его и его мать. Я ушел в горы. Здешние боги заботились обо мне, ибо я камень, а камню нужна огранка и темнота. — Ты мой камень, — вырвалось у Куроо. — Я любил тебя. Я отдал тебе свое сердце. Как мог ты забыть обо мне и оставить меня, Тсукишима? Разве многого я просил от тебя, когда просил остаться со мной! Разве не обещал я тебе свою защиту и… Он замолчал, потому что наткнулся на спокойный взгляд Тсукишимы — и внезапно понял, он может снова потерять его, если не остановиться. Не имеет значения, почему он ушел — важнее то, почему он вернулся. Он вернулся, значит, у них есть шанс — и у него есть смысл бороться дальше. Акитеру, Кенма, Бокуто — целый мир мог теперь противостоять ему, но у него в руках ладонь Тсукишимы, и, видят боги, он не выпустит ее из своих. — Я пришел сюда не ради тебя, Куроо Некомата, — Я пришел сюда, потому что Он захотел охотиться тут. Я не могу оставить его одного — это мой святой долг и в нем мое счастье. — Ты говоришь о другом Некомате? О том, кто обглодал человеческое дитя в ущелье? — рассердился Куроо, сквозь человеческий облик его стали пробиваться черты дикого кота, глаза налились кровью, шерсть встала дыбом. — Я убью его, если найду. — Если ты сделаешь это, тебе придется сначала убить меня, — спокойно сказал Тсукишима. — Я всегда буду стоять между тобой и ним. Я сдержу твой удар. Он мой, — заключил он. — Никто не причинит ему вреда. — Значит… — Куроо поднялся, и в свете луны казался угольно-черным. — Ты ушел в горы ради новой любви? Нашел другого кота, кто приласкал тебя? Предпочел отдать ему свое сердце, так? Не думал я, что ты вероломен, Тсукки, но даже это в тебе я готов принять. Я завоюю твое сердце заново. Я не позволю тебе уйти снова. Если этот некомата так дорог тебе… — Этот некомата не мой возлюбленный, — сказал Тсукишима. — Он мой сын. Он некомата-полукровка, и половина в нем от луны. Я выносил его и подарил ему жизнь. Его зовут Лев. Он свиреп и юн. Я не хочу, чтобы он погиб — я должен увидеть, как он возмужает и станет счастливым. И потому я иду за ним и вместе с ним, ибо кроме меня нет у Льва семьи, нет у Льва надежды. — Сын? — с недоверием сказал Куроо. — Твой сын? От кого у тебя мог появиться сын, Тсукишима, лунный мой камень? Сдается мне, ты лжешь сейчас. Я видел этого некомату, я чувствовал его — это обычный кот и ничего от тебя в нем нет. Если ты полюбил его или воспитал его, то мне нечего сказать, я готов принять твои чувства, хотя и не отказываюсь от своих. Я найду его и сражусь с ним, и, когда я докажу тебе, что сильнее… — Ты так и не услышал меня, Куроо, — устало сказал Тсукишима. — И это тоже причина, по которой я оставил тебя. Ты полюбил меня и мой свет, сманил меня из рук моего маленького хозяина — и вызвал в душе моей ответные чувства. Но ты никогда не думал ни о ком, кроме себя. Ты слишком самовлюблен и жесток, чтобы понять — в мире есть и другие существа. И они тоже думают, верят, любят… Он поднялся, натянув кимоно на худые свои плечи, покачал головой, заплел отросшие волосы в косу. — Если навредишь ему — я никогда не прощу тебя, — сказал он. — Лев — мое солнце. Солнце для луны. И никогда никто не будет важнее для меня, чем он. Он вышел — оставив Куроо в смятенье, и луна угрюмо светила ему вслед. *** Амеонна видела сон — и во сне этом Ячи звала ее по имени, отчаянно умоляя о помощи. Амеонна слышала ее запах, и сердце ее разрывалось от боли — Ячи Хитока, дзасики-вараси из покинутого дома, украденная карурами — двенадцать лет она тянулась к ее тени, и промахнулась снова, никто не в силах понять ее боль, и простить ее. — Ячи, — сказала она, когда проснулась — глаза ее были полны слез. — Я приду к тебе и приведу к тебе твоего спасителя. Подожди еще немного. — Не стоит больше ждать, — услышала она. Тадаши в темном плаще сидел в углу хижины и зажигал очаг. — Тут слишком сыро, — сказал он. — От твоих слез тут повсюду идут дожди. Океану и без тебя много соли и воды. Оставь его и свою скорбь тоже оставь. Мы возвращаемся на Синдайские холмы, Амеонна Шимизу. Он стал выше, и на лице его появилась темная борода. Глаза казались утонувшими в печали — один глаз перерезал шрам, когда молния выскользнула из пальцев атакующей Амеонны. — Прости меня, дитя, — сказала она. — Хотя ты и не дитя теперь. Ты муж. Свирепый и опасный. Я научила тебя всему, что умела сама. Больше мне нечего тебе дать — и ты прав, мы должны вернуться к Синдайским холмам. — Почему же тогда ты плачешь? — спросил он, убирая пряди дождя с ее лица. — Ты дала мне то, что я просил. Ты забрала у меня то, что просила. Мы стали едины, Амеонна Шимизу. Я твое дитя, твой муж, твой брат, твой отец. Никто и никогда не разделит нас — и только одно живое существо впереди ждет нашей помощи. Пойдем и вернем ее в ее храм. — Потому что я вижу гибель твою, — сказала тихо Амеонна. — И ты ее видишь. И не ради Ячи одной ты возвращаешься. Есть у тебя и более важная цель впереди. Твой брат проснулся и с ним великое зло. Твой младший единоутробный брат. Они чистокровный. Они по праву рождения. — Я остановлю моего брата, — сказал Тадаши. — Прежде чем я вернусь туда, куда хочу вернуться — в тихий храм, к ногам моего Тсукки. Я спасу Ячи-сан. И остановлю того, кто убил мою мать.