Семь фаз Его луны

Зло приходит с запада — так гласит древняя мудрость. Первые боги решили так — потому что на востоке рождается солнце, а на западе оно умирает. Когда проснулся Они с горы Хаттайя, первыми его пробуждение почувствовали те, кто был ближе всего к ним — но леса молчали, а горы затаились, и екаи заставили свои сердца молчать, страх сковывал их, неуверенность рождала опасения. Братья Киндаичи и Куними услышали зов своей демонической половины — лисья же половина правильно истолковала этот запах и звук. Они покинули отца, когда у того появился младший сын — но теперь знали, что не могли рассчитывать на его защиту. Куними — изящный и быстрый — прозванный морскими екаями «Летняя молния», Киндаичи — могучий и сильный — «Утренняя гроза». Два брата, полудемона, легко побеждали своих врагов — но они же первые истолковали запах Они с горы Хаттайя, и поспешно собрались покинуть побережье. Сюда с запада шло зло. — Брат… — сказал Куними. Его расписанное красками кимоно искрилось на рукавах. — Ты слышишь, брат? — Слышу, — кивал Киндаичи. Он обнажил свой меч, шея его удлинилась, как у истинного рокуро-куби, готового к битве. — Это настоящий чистокровный Они. Он идет сюда, а дальше… — Там наш лес, — тихо сказал Куними. — Лес, где нас зачали. Лес, где нам дали жизнь. Там наш лес, и он идет в наш храм. Как только он разорит море, он придет за нашим отцом. За отцами… — сказал он, помедлив. — За отцами… — повторил за ним Киндаичи. Он посмотрел на брата с сожалением. Они оба готовы были все отдать за Иваизуми — но спасать Ойкаву, который презирал их и никогда не считал своими детьми, Киндаичи не хотел. Они чистокровный — это не мелкие екаи. Его не взять в плен и не сломить. Победить Они сможет только Они — и рокуро-куби, полукровки падут перед ним. — Не хочется умирать, — искренне сказал Киндаичи. — Брат мой. Мы молоды и полны сил. Если пересечем границу гор, то сможем войти в человеческие города. Там много душ. Много пищи. Много длинных дней и ночей. — Я не покину Синдайские холмы, — звонко сказал Куними. — Наш отец падет. Наш отец-лис падет. Наш младший брат-полубог падет. И второй наш брат… — Кагеяма? — тихо спросил Киндаичи — перед глазами плыл отчаянный облик упрямого вороненка. — Ты зовешь ворона братом? — Он рос со мной на груди у моего отца, — сказал Куними. — Нам с тобой он брат. Я не брошу их. И ты не бросишь. Зачем ты рвешь себе сердце, брат мой? Зачем терзаешь себя сомнениями? Зло идет сюда. Но мы можем остановить это зло, если вернемся. — Или можем не остановить, — отчаянно и устало сказал Киндаичи. — Я не хочу умирать. Я не хочу, чтобы умирал ты. Они собрали узлы, начистили оружие — и вышли в путь. Братья-полудемоны готовились вернуться в свой лес, откуда ушли, чтобы начать жизнь заново. Вернуться они собирались, чтобы там же и умереть. *** Когда отчаянье сломило Кагеяму и оставило внутри него глубокую борозду — Ойкава решил, что пришло его время. Он бросил все на свою месть, но месть внезапно стала ненужной и плоской, как солнечный день. Впереди была сама тьма, чистая темнота, литая боль и истинное совершенство. Он вырастил Кагеяму и напоил щедро ненавистью — и хотел пожать плоды, с радостью и достоинством. — Нам пора, Кагеяма, — сказал он. — Мы уходим с тобой. — Куда? — равнодушно спросил ворон. Он встал, и крылья его стелились за ним, как плащ, как его боль. — Куда ты хочешь забрать меня? — Мы покинем Синдайские холмы, тут слишком опасно, — сказал Лис, вкрадчиво, как умел. — Но потом мы вернемся. Когда падут все — и тогда воцаримся тут. Они яростны и сильны, но век их короток, Кагеяма. Если мы переждем — а мы переждем обязательно — Они падет сам от ран, и тогда Синдайскими холмами некому будет править. Он встал, и девять его хвостов обвились вокруг стройного стана ворона. — И ты, любовь моя, станешь владыкой. И соберешь свое Хьякки, — сказал он. — Я научу тебя. — Я не хочу Хьякки, — сказал Кагеяма. — Это та же стая. В стае все равны, а я не хочу равенства и справедливости. И править тут я не хочу. Я хочу посмотреть на Они с горы Хаттайя, так ли он силен. Если силен — я убью его. — А если он убьет тебя? — спросил Ойкава, с вожделением глядя на молодого ворона. — Тогда я освобожусь, — гордо сказал Кагеяма. — И больше никогда не паду ни перед кем ниц. Он был оскорблен и сломлен — и только одно живое существо могло спасти ему жизнь, его Хината. Но Хината отдался другому, построил семью и забыл все свои клятвы, что когда-то дарил Кагеяме. И если тот, кого ты любишь, предает тебя — значит ли это, что любой другой предаст тебя так же? Кагеяма больше не искал себе спасения. Он был сломлен и потерял надежду навсегда. — Я не хочу, чтобы он ранил тебя, — украдкой сказал Ойкава. — Я не для того украл тебя из гнезда и растил вдали от чужих глаз. Ты мой дорогой Кагеяма, сын тьмы, для тьмы я спас тебя — и во тьме ты воцаришься. Ты обещан нам. Ты покроешь крылами все холмы, ты… — Раньше ты пытался внушить мне, что я ничтожен, — сказал Кагеяма. — Ты пленил меня и подрезал мои крылья. Теперь ты делаешь вид, что любишь меня. Ты лисье отродье, — с ненавистью сказал он. — Я презираю таких, как ты. И все-таки я не пойду с тобой. Я должен встретить своего врага — а враг он всем нам, живущим. Ты мог надеть на меня цепь, но ты не заставишь меня бежать в страхе. Лисам не понять — но вороны всегда парят в небесах. Даже когда и пали… — добавил он. Ойкава любовался Кагеямой — и не слышал его слов, зачем… Кагеяму он растил под себя, своим собственным достоинством, в Кагеяме видел смысл своего существования. Не мог он, лис, отпустить собственный хвост — не мог перестать бросаться в пруд, чтобы поймать луну — и не мог отпустить свою добычу, когда попробовал ее на вкус. С Кагеямой он связывал свое будущее. Его руками хотел он, по-лисьи, править. — И значит… — сказал Ойкава грустно. — Ты останешься тут ждать зло с Запада — и не узнаешь, как назвал свою дочь тот человеческий детеныш, Хината. — Как же? — спросил Кагеяма, помолчав. — Дочь? Девочка… — Нацу, — сказал тот. — Лето. Она летнее дитя. Не знала холода. Говорят, ее волосы рыжие, как солнце, а глаза у нее вороньи. Отцовские. Как у Энношиты Чикары, твоего младшего брата. — Не брат он мне, — сказал Кагеяма. Он вскипел — и пальцы его легко сжались на горле лиса. — Не называй его моим братом. Вороны оставили меня. Они мне больше не семья. — У тебя нет семьи, — вторил ему Ойкава. — У тебя никого нет, Кагеяма, кроме меня. И тебе остается только пойти за мной, чтобы спастись. А после… После мы вернемся на пожарища и воцаримся тут вместе. Таков мой замысел. Таков твой путь. — Мой путь, — повторял за ним Кагеяма. Рыжее дитя видел он — смеющееся — каким был и Хината когда-то. *** Ячи проснулась ночью — она нагая лежала накрытая шкурами и на ноге ее звенел серебряный шнурок. — Муж мой, — позвала она тихо. Бокуто проснулся — встал — и тень от его крыльев закрыла от нее луну. — Зачем ты разбудила меня? — спросил он грозно, натягивая свою плеть. — Ничтожная женщина! — Наши леса горят, — тихо сказала Ячи. — Я слышу их боль… С Запада… Горят стволы, ветви плачут, листья сгинули в пламени. Столетние деревья зовут нас… — Какие леса? — Бокуто встал, нагой и великий, подошел к окну — и почувствовал запах гари. — Акааши! — сказал он. Из тьмы вышел его Акааши и встал между ним и целым миром. — Ты слышишь? — спросил Бокуто шепотом. Тот кивнул. Ячи подняла с пола шелковый халат и надела, стараясь не касаться свежих ран. — Они с горы Хаттайя пришел на твои холмы, повелитель, — сказал Акааши. — Он на берегу моря. Пожирает морских екаев. Семьи и храмы их. — Море не затушит его огня, да? — возбужденно спросил Бокуто. — Море только раззадорит его. Он не сможет выпить целое море. Он придет сюда. Он уже идет сюда?.. — Идет… — сказал Акааши. На нем была маска — клюв его горел, меч его был обнажен, а кнут, который он отнял у Амеонны, кнут ливня горел в его руке. — К нам идет великое зло, Акааши, — сказал Бокуто. — Собери мое Хьякки! Пусть ждут моего зова! Мы дадим бой! — Твое Хьякки погибнет, — взмолилась Ячи. — Одумайся, повелитель! Это сын Они Ямагучи, из слюны ее родился он! Он сожрет твои холмы и тебя… — Заткнись, женщина! — расхохотался Бокуто. — Мы выступаем!