Семь фаз Его луны

К горящему морю — к наполненным гневом небесам шло великое Хьякки Бокуто Котаро. Стаи великих карур провожали своего принца — двенадцать птиц летели над шествием, двенадцать — по одну сторону, двенадцать — по другую. Впереди шла одна из жен Бокуто — молодая и прекрасная Акане Ямамото, плачущий призрак, которая сама пришла к карурам, когда почувствовала запах зла, идущий с Запада. Она не нравилась Акааши и была слаба — как любой призрак, Акане не могла поразить врага или вынести свой суд. Но она была прекрасна — темные яркие глаза ее сияли из темноты — и именно ей Бокуто доверил нести свое знамя. С легкостью она поднимала древко над головой и шелковое знамя, сотканное из обрезанных Акааши волос Амеонны Шимизу, развевалось над землей. Дождем пахло знамя. Дождем — и победой. И Бокуто, и Акааши, и сама Акане верили — победой окончится этот бой. Они шли вперед, потому как Ониши, сын Они Ямагучи и Они с горы Хаттайя, не спешил сам прийти к ним. Он был голоден — и насыщал свой голод. На берегу моря он построил себе страшный алтарь из груды тел морских божеств и нимф — и насыщался ими. Он ел много и жадно, не разбирая, глотая косточки и напиваясь соленой морской водой. И лишь когда первый голод был утолен — позволил он себе поднять глаза. На него из тьмы двигались две высокие фигуры. Одна из них парила над землей, закутанная в темный плащ. Другая — пониже — шла, прочно наступая на мокрый песок. То был его старший брат. Ониши сразу узнал его. — Ямагучи, — сказал он. — Я знал, что ты придешь. Мой старший брат. Плоть от плоти моей. Я приветствую тебя. Я даже рад тебе, брат мой. Хотя и знаю, что стал причиной смерти нашей матери. Твоей матери. — Я не могу назвать тебя братом, зло с Запада, — поклонился ему Тадаши. Он снял с себя плащ — и струи теплого дождя омыли его лицо, — Ибо мать моя не дарила мне братьев. Ты сам появился на свет из ее боли и унес с собой ее жизнь. Она не хотела твоего рождения — но я не смею винить тебя. Я виню только твоего отца, и его жизнь я заберу, дабы отомстить за ту, что подарила жизнь мне. Тебя же я не трону. Ты не виновен в его грехах. Возвратимся в горы вместе. С его смертью ты освободишься навечно. — Меня зовут Ониши, — сказал демон. Он поднялся на ноги, довольно утираясь от крови. — Меня зовут Тадаши, — кивнул его бледный брат. — Так звали моего смертного отца. — Но ты опоздал, Тадаши-нии-сан, — сказал демон. — Я уже осуществил свое возмездие. Я убил моего отца и съел его сердце. Клянусь, оно было отвратительным на вкус. Но я сожрал его не без удовольствия — ибо он помимо того, что хотел превратить меня в свое оружие, лишил меня матери. Я не желал бы родиться на свет. И не желал бы, чтобы он был моим отцом. И, возможно, подари мне Идзанаги силу повернуть время вспять, я бы лишил себя жизни еще до рождения, но нынче не могу этого сделать. — Тогда позволь мне проводить тебя в горы… — сказал Тадаши. Он убрал со лба темные длинные свои волосы. — Я подарю тебе покой. Ты рожден тьмой, и ты об этом знаешь. Ты опустошил морское побережье, насытившись. Если ты уйдешь сейчас, никто не станет тебя преследовать. Я защищу тебя и помогу тебе бежать. — Бежать? — Ониши радостно поднял голову, вперившись взглядом в старшего брата. — Но зачем? Зачем, Тадаши-нии-сан, полу-человек? Зачем мне возвращаться в горы? Я двенадцать лет прозябал там в темной пещере… Лишь иногда я мог выйти наружу и разорить человеческое жилье — теперь же перед моим взором Синдайские холмы, они полны пищи, полны живой горячей крови… Разве может демон отступить теперь? Разве могу я просто взять и уйти, если мой голод только теперь утолен?.. — Демон, быть может, и не сможет уйти… — сказал Тадаши. — Но брат — да. Нельзя проливать тут кровь. Наша мать любила Синдайские холмы. Она хранила их. Тут правило ее хьякки — и главным законом его была справедливость. И милосердие. — У демонов нет милосердия, — презрительно сказал Ониши. — Ты, быть может, наполовину и человек — но половина в тебе от демона. Помни кто ты, Тадаши-нии-сан. И забудь то, что ты говоришь мне. Послушай лучше меня… Он подошел чуть ближе — и в горящих его глазах Тадаши увидел искушение, то, о чем иногда просила его демоническая сущность, то, что он боялся и чего иногда желал. — Я знаю, что ты тоже думаешь об этом… — возбужденно заговорил Ониши. — О нашей силе. Ты ведь покинул холмы, чтобы обрести ее. За твоей спиной стоит Амеонна — я думаю, она подарила эти шрамы тебе и подарила тебе и великую силу. Я чувствую эту силу в тебе. Ты силен, брат мой. Силен и опасен. Никто никогда не посмеет причинить теперь боль тебе. Ты должен пойти вперед — но не один. Я пойду за моим братом. Не за отцом — он грязный и низменный Они, который проиграл нашей матери. Но за братом — пойду. Давай подчиним эти холмы себе. Давай станет властелинами этих мест. Не нужно никакого хьякки — в нем власть Они держится на пустом уважении. Каждый из хьякки нашей матери мечтал встать на ее место, а один возглавил его и теперь идет сюда, чтобы дать мне бой. Вместо этого давай сожрем всех, у кого есть сила. Обрежем крылья крылатым. Обезглавим тех, у кого две головы. Вырвем глаза у врагов. И станем властелинами, брат мой. — Что ты такое говоришь?.. — прошептал Тадаши. — Почему? Почему ты думаешь, что я последую этому плану? Он низок! — Потому что ты тоже Они, Тадаши-нии-сан, — хрипло засмеялся Ониши. — Никто никогда не увидит в нас человека. Нас будут бояться и презирать — мы проклятые дети Идзанаги и Идзанами. Они — демоны по своей натуре, а демонам свойственно убивать и ненавидеть. Я хочу возглавить эти места. И я хочу, чтобы ты был со мной рядом. Я даже готов уступить право главенства тебе… — лукаво сказал он. — Ибо я уважаю тебя и вижу в тебе брата. — Если ты так желаешь моего братства… — медленно сказал Тадаши. — Тогда, Ониши, ты должен избавиться от своих мыслей. Мы не можем воцариться в этих холмах — тут пролилась кровь нашей матери. И мы не можем убивать просто так. Это претит мне. Я могу пойти с тобой в горы… Но здесь есть те, кем я дорожу. Я должен воссоединиться с теми, кого люблю, наша связь оборвалась с гибелью матери — но ныне я верну свои долги. Я люблю их. Я безумно тоскую по ним, и… — О, я знаю, — возбужденно заговорил Ониши. — Я понимаю, Тадаши-нии-сан! Ты ведь говоришь о бледном лунном юноше, так? Я видел Аматэрасу в храме, статую, я видел… — он захлебывался своим торжеством. — На руках у Солнца была Луна. Я видел ее — и возжелал. Тебе ведь дарили лунный камень? Давай вернем его! Я тоже желаю воспользоваться узким телом, одарить его своим семенем, заставить вынашивать моих детей. Мы заберем себе лунный камень, лунных жриц, сожжем гнезда птиц, разрушим храмы… — Тсукки?.. — прошептал Тадаши. — Откуда ты знаешь про Тсукки? — Отец сказал, — пожал плечами Они. — Отец видел его. Нагого и красивого. Говорят, Луна никому не досталась — но теперь, по праву, она моя. Я хочу луну. Я хочу и получу ее себе. И мы будем властвовать над ним, и наденем на него цепи, и… Резкий удар оборвал его слова. Они удивленно прижал лапу к щеке — она была в крови. Катана тонко звенела в дрожащей руке Тадаши. — Замолчи, — сказал он. — Не смей говорить так о Тсукки… Он единственный друг мне. И тот, кого я люблю. Никогда и никому не позволю я прикоснуться к Тсукки. И матери не позволил. И брату тоже не позволю. — Что ж… — Ониши медленно утерся, облизываясь. — Хорошо. Ты свой выбор сделал, презренный Тадаши-нии-сан. К несчастью, человеческая зараза засела в тебе слишком глубоко, ее корни пронзили твое сердце. Я надеялся, что ты будешь достойным мне братом, но ты труслив и слаб. Я уважаю брата-Они, но брата-человека могу и съесть. А потом я заберу себе в рабыни Амеонну. И захвачу твою Луну. И покорю Холмы. Он поднялся — высокий, могучий — занес палицу. Амеонна сняла с себя плащ — коротко обрезанные ее волосы зазвенели — и где-то очень далеко тускло ответили им перетканные в боевое знамя Бокуто отрезанные Акааши локоны. — Он атакует, Тадаши, — сказала Амеонна. — Дай ему бой. Только через силу Они постигает истину. Ты наполовину Они. Ты сможешь объяснить ему правила. Как сильный. Как правый. — Как брат, — спокойно сказал Тадаши, поднимая руку с катаной. *** Лев почувствовал удар слишком поздно — упал неловко, и тут же оказался подмят мощной лапой Куроо к земле. — Что?! — крикнул он. — Кто ты?! Кот? — Взрослый кот, — протянул тот. — Взрослый и бессердечный, дитя… Он размахнулся, чтобы ударить его снова — но Лев увернулся, и, сумев выбраться из-под лапы Куроо, принял форму некоматы. Огромный лев серебристого цвета стоял перед Куроо, и тот невольно залюбовался им — хорош. Но взрослые некоматы одиночки — и перед Куроо был не просто повзрослевший сородич, перед ним был тот, кого Тсукишима любил больше жизни. — Ты его сын, — сказал он. — От кого он родил тебя? Кто твой отец? — Какая тебе разница? — рассердился Лев. — Я не собираюсь говорить о моем отце! Ни о том, ни о другом! — Значит, есть другой, да? — Куроо размахнулся — и Лев, не ожидавший вероломного удара, получил глубокую царапину на лоб, — Тот, другой, кто покрыл моего Тсукки, и дал жизнь тебе! — Я не знаю его, — вскричал Лев. — Но мой отец не твой Тсукки. Он лунный камень Тсукишима Кей, и я не позволю тебе причинить ему боль. Он вдруг вспомнил большого некомату и маленькую рыжую девочку-полукровку, игравших в тьме лесной — некоматы могут быть и такими. А могут и атаковать так, как это делает черный огромный кот, нависший над ним, словно черная буря. — Тсукки мой! — закричал Куроо, потеряв терпение, вне себя от боли и ревности. — Я вырву тебя из его сердца! И память о том, кто подарил тебя ему! — Ты сумасшедший зверь! — Лев встал на дыбы. — Я сожру тебя живьем! Луна тускло освещала их одинокий бой в ночной долине.