Семь фаз Его луны

Кагеяма проснулся среди ночи — сердце тенгу разбудило его, гнезда, в которых он появился на свет, горели. Он встал на крыло — и как будто очнулся — на ноге не было больше драгоценной цепи, в которую Ойкава любовно врезал драгоценные камни — сам Ойкава, лис, сидел на пороге, одетый в свое боевое кимоно, длинные его волосы сияли при свете луны. — Тобио, дитя моя, возлюбленный мой, — сказал он. — Ты слышишь зов своей крови, так ведь? — Слышу, — сказал Кагеяма. Впервые и единственный раз он не чувствовал к Ойкаве ненависти или страха — почувствовал его ненависть и страх — лис смотрел в сторону багряного восхода, который предрекал смерть им. — Там идет страшный бой, — сказал Ойкава. — С моря пришло великое Зло — Они, сын Они с горы Хаттайя, борется с кем-то, и, если он победит, Синдайские холмы будут принадлежать ему. Чистокровный Они — он сожрет всех и выжжет эту землю до пепла, пока кто-то сильный не оборвет его жизнь. — И ты… — сказал Кагеяма. — Ты идешь сразиться с ним? — Нет, — покачал головой Ойкава. — Я кицуне, бог-лис, я слаб и не мне противостоять демону. Я растил тебя и твою ненависть тут, чтобы потом обрушить ее на слабых, и овладеть тобой, но теперь понимаю, что не могу сделать это. Ибо и в моих жилах кровь, а кровь не вода, она тянет меня к земле. Кагеяма поднял голову — он увидел, что Киндаичи и Куними, рокуро-куби, полукровки, стояли поодаль и ждали своего отца. Окровавленные, с обнаженным оружием — они готовы были пойти и сразиться — и впервые Кагеяма почувствовал собственную слабость, пока он лелеял свои раны — те, кто рос вместе с ним, проливали свою кровь. — Почему? — спросил он. — Почему? Ты ведь ненавидел эти холмы! Ты презирал всех екаев, живущих в них! Ты хотел бежать отсюда и взять меня с собой! Ты для того и украл меня из гнезда моих родителей! Зачем тебе идти и умирать за чужую свободу! Ты сам учил меня ненавидеть, ты растил мою ненависть, как цветок! — Потому что он хочет защитить тебя, глупый Кагеяма! — сказал тихий Куними. — Потому что теперь нашему отцу есть что защищать! Твоя жизнь — вот, что он хочет сберечь! Кагеяма остановился — взгляд его поднялся от темной земли к блеску серебристого кимоно Ойкавы. Тот улыбнулся так, как умеют улыбаться только лисы. Подошел и погладил темные волосы молодого ворона, прикоснулся губами к его лбу. — Ты свободен, Кагеяма из рода Тенгу, — сказал он. — Иди и живи так, как хочется тебе. Или умри так, как заслуживаешь ты. Большего я не смею просить для тебя. Лисы уходят к синдайским холмам. Воронье — летит прочь. Он убрал волосы со лба — и лик его стал непроницаемым и холодным. Ойкава и его сыновья ушли — а Кагеяма все еще стоял на пороге опустевшего гнезда и смотрел им вслед. Обездоленный во второй раз. *** Хината снял с себя тонкую рубаху из белого льна — надел чистое кимоно на влажную еще кожу, юкату, тонкое косоде. На плечи он накинул шубу из хорьковых лапок, рыжие волосы скрыл вуалью. Дочь сидела и играла яркими камушками — когда-то ими любил играть Кагеяма. Хината поцеловал ее — и летнее дитя улыбнулось своей невинной улыбкой. Чихара вошел в комнату и удивленно посмотрел на супруга — тот был готов. — Зачем ты собрался? — спросил он мягко. — Хината, солнце моих дней, ты останешься тут, в безопасности. Ты должен хранить покой и тепло нашего дома и беречь нашу дочь. Бокуто Котаро созвал свое хьякки — но ты человек, не тебе служить ему. — Я не иду служить или сражаться под знаменами карур, — сказал Хината. — Я иду туда, потому что моя семья идет туда. Ты, Даичи-сан, отец… И Нацу-химе пойдет вместе со мной. Ибо нам нет и не будет жизни, если вы пострадаете или погибните. Ты сам знаешь, Чихара-сан. Они с горы Хаттайя сожрет нас и сожжет наше гнездо. Уж лучше я приму смерть вместе с вами, чем погибну в одиночестве, не в силах спасти мое дитя. — И потому ты должен остаться… — Чихара снял боевой шлем и сел рядом. — Я отдал тебе свое сердце. Ты растишь мою дочь. Ты мой супруг — мое будущее и настоящее. Я должен спасти вас, даже если сегодня ночью мой род прервется навсегда. Я екай. Чистокровный тенгу. Я живу в мире сумрака и умру в нем. Но ты человек — у тебя, у Нацу-химе есть шанс спастись. Идите вниз, с холма. Там вы найдете покой и тишину. Вы спасетесь — и будете жить жизнью обычных людей, как и положено вам. — Никогда не говори таких слов, муж мой, — Хината поднял ясные свои глаза. — Иначе я перестану уважать тебя. Я не позволю тебе думать так — не позволю прогнать нас к людям. Я оставил людей, мой мир — это гнездище рода Даичи. Ты и наша дочь. Я пойду с тобой, взгляну в глаза смерти, подниму на нее свое оружие, приму смерть, если ты проиграешь. Это мой выбор. И не тебе заставлять меня бежать. Я люблю тебя. Я люблю Синдайские холмы. Я люблю Нацу. — Но идешь туда ты не только ради нас… — грустно сказал Чихара. — Ты ведь чувствуешь, так? Холмы горят — на поле боя придут все, кому жить в этих местах. Придет туда и лис, укравший моего старшего брата. Кагеяма будет там. И ради него ты идешь, чтобы рискнуть собой и нашим будущим. — Я не скрываю своей тоски по Кагеяме от тебя… — Хината внимательно посмотрел на супруга. — Я никогда не лгал тебе. Я любил Кагеяму еще до тебя. Он брат тебе и мне. И я иду туда — если вдруг я увижу его живым и невредимым, я буду счастлив. Нацу подняла теплые свои глазки и засмеялась — огромный трехцветный кот тенью лег у ее ног. То был Кенма. Он пришел сюда, чтобы унести Хинату и Нацу туда, куда они попросят забрать их. — Кенма из рода Некомата… — Чихара поднял свой шлем и поправил волосы. — Ты пришел, чтобы украсть моего супруга? — Я служу Хинате, не тебе… — лениво протянул Кенма. — Но покуда ты даришь ему счастье, я уважаю тебя. Куда мне нести тебя, Хината? В горы? К людям? На поле боя? — За моим супругом, — сказал тот мягко. Хината взобрался на Кенму, пальцы утонули в мягком меху, маленькую Нацу Чихара взял на руки и поцеловал в лоб — как знать, быть может, это его последний поцелуй дочери. — Береги их… — попросил Чихара. — Если я умру — забери их в лучшие края. — Об этом можешь и не просить… — Кенма зевнул — обнажив три ряда острых зубов. — Я дорожу только этой связью и о брате беспокоюсь, вот и все. — Храни себя, любовь моя, — сказал Хината. Он спрятал Нацу за пазуху, девочка уже посапывала сладко. — Вернись ко мне после. — Солнце моей жизни… — сказал грустно Чихара. Он знал, что теряет Хинату навсегда — знал это с самого начала, но больше не мог гнаться за тенью брата, которого никогда не знал — ибо настало время ему, наследнику рода Даичи, принять бой — и он был готов это сделать. Тенгу ровным строем — стая крыльями застлала небеса — примкнули к хьякки Бокуто Котаро — и готовились дать бой врагу. *** Под рев моря, лязг мечей и грохот пожарищ Амеонна Шимизу покинула поле боя. Она не беспокоилась о Тадаши — она знала его силу и верила в него. Ее беспокоило другое — окольными путями через лес она легко догнала сердце Хьякки — и ее почуял Акааши, который ждал ее мести уже двенадцать лет. Они снова столкнулись в темноте леса — ее кнут и его копье ударились и упали. Акааши легко перехватил горло Амеонны — а она лезвием дождя опутала его руки. — Стоячая канава… — процедил он сквозь зубы. — Ты пришла… Пришла за своей девчонкой? — Она ведь у тебя так? — Амеонна сняла капюшон — она все еще была прекрасна, как двенадцать лет назад. — Верни ее мне. Бокуто получил то, что хотел. Он убьет ее, когда война кончится. И я знаю о том. — И пусть, — Акааши отвернулся. — Меня не волнует ее жизнь, твоя жизнь, моя жизнь… Бокуто Котаро — властелин Синдайских холмов, он их бог. — Тогда почему бой Они дает Тадаши, а не Бокуто? — Амеонна изогнулась — и волна ударила Акааши в грудь, разорвав его доспехи. — Трусливый карура, он, как хищная птица, ждет, когда оба противника падут — и после желает забрать себе их лавры… Подлый. Грязный. Низкий! — Это право сильнейших, — Акааши посмотрел на нее. — Право Бокуто. Право моего народа. А зачем вернулась ты? Тадаши погибнет, мы оба это знаем. Они Ямагучи предрекала смерть обоим своим сыновьям. Холмы будут сожжены. И Ячи Хитока умрет от руки своего супруга. — Не умрет, если я спасу ее… — Амеонна отвернулась. — А я должна спасти ее, потому что люблю маленькую дзасики-вараси с сердцем огромным, как сами холмы. Она встала в боевую стойку, обнажив свой кнут. Акааши встал напротив нее — и выхватил свое копье. Он собрался поразить ее во второй раз — и забрать ее жизнь, бессмертного духа дождя, себе. — Бокуто-сан… — прошептал он, прежде чем ударить. — Ячи, Тадаши… — ответила ему Амеонна, прежде чем занести руку в ударе.