Семь фаз Его луны

Хината шел по темному лесу и вспоминал то время, что провел без Кагеямы. Оно было и самым прекрасным, и самым одиноким на свете. Где-то, в останках его памяти, жило слабое мимолетное ощущение его природы — человеческой — мать, смертная женщина с усталыми руками, отец, от которого пахло потом и керосином. Они ласкали свое дитя и поднимали его к потолку — рыжее солнце сияло в их лачуге. Тенгу разорили этот дом и выкрали Хинату. Он не держал зла на Сугавару или Даичи. Он был воспитан ими — и благодаря им узнал, что есть любовь. И кто такой Кагеяма. Хината вдруг вспомнил, что любил Кагеяму всю свою жизнь. Не так, как он любил Чихару — мужа — воспитанного в своих руках, не так, как он любил преданного ему и им же Кенму, не так, как он любил свою единственную дочь. Он любил Кагеяму больше всего на свете. И к нему он шел сквозь лесную чащу. Она казалась пустой. Екаи разбежались при свете фонарей — при звуках боевых барабанов. Сильные — в строй к Бокуто Котаро, слабые — в норы. А многих уже пожрало пожарище и пламя боя. Пустой лес — и сквозь него шел Хината, потому что таким был единственный шанс увидеть Кагеяму и проститься с ним. Хината был смертен — и срок его жизни подкосили роды и брак — он помнил о том, что дочь должна расти на руках отца — но отцом был и Чихара. И теперь впервые и единственный раз в жизни Хината хотел пойти и увидеть Кагеяму, хотя бы мельком, чтобы ему было что вспомнить в свой последний миг. Он вышел на лесную опушку и ахнул — на ней посреди обезображенных трупов демонов и приспешников Они спал старый Инугами. — Рыжее человеческое дитя, — сказал он. — Не так бы я хотел встретиться с тобой, но раз уж ты пришел — проходи в мой храм… Он кивнул на дымящиеся развалины и гордо улыбнулся — старый пес остался тем же, каким его знал Хината со времен своего детства — но теперь время его подошло к концу. Инугами умирал — и прощании Хинате чудился свой собственный голос. Он сел на пропитанную кровью землю и погладил взъерошенный мех, тепло… — Я хотел сожрать тебя, — признался Инугами. — До тебя так сильно я жаждал только Ойкаву Тоору, никого больше. Ни ты, ни он мне не достались. Поделом мне. — Ты всего лишь екай, — сказал Хината. — Твои желания и твои мысли не принадлежат никому. Я был бы съеден другим однажды. И меня похитили из родного дома. Этот мир жесток — но на то мы и привязаны к нему. — Синдайские холмы хороши только ранней весной, когда снега сходят, — сказал Инугами Ушивака. — Тогда воронье летит с них в низины — и снег с солнцем прячутся под их перьями. Ты ведь идешь, чтобы встретиться с ним, так? С тем вороненком… Однажды я отогнал вас друг от друга. Он пытался тебя защитить, но был всего лишь птенцом. Теперь он встал на крыло, так? Что скажет твоя стая?.. Он помолчал и продолжил. — Хотя какая теперь тебе разница… Стаи и холмов больше нет. Сегодня все падут. И я первый. — Я иду попрощаться с Кагеямой, — сказал Хината. — И сказать ему то, что должен был сказать раньше. Мое время пришло. Инугами посмотрел на рыжего человека — теперь в Хинате не было ничего от Тенгу — человеческое тело, волосы, глаза. Он подумал, что было бы неплохо съесть его хотя бы сейчас, когда до смерти оставалось чуть-чуть, но не решился. Хината тоже готовился завершить свой путь — и Ушивака уважал его решение. Он поднялся — и монеты зазвенели в его шерсти. — Садись, — сказал он. — Я отнесу тебя к нему. Он сейчас далеко отсюда. Человеческие ноги не отведут тебя к нему, но я буду там. И пусть это будет последним моим решением. Отдам долг за то, что пытался убить тебя тогда, в устье реки. — Спасибо, — прошептал Хината, цепляясь за мокрую от крови шерсть. — Спасибо, великий старый бог Инугами… *** Куроо, осклабляясь, смотрел на поверженного льва — опыт и прожитые годы взяли вверх над молодостью. Он победил — и теперь хотел отобрать жизнь у того, кого презирал и кому завидовал. Того, кого любил теперь Тсукки. Кем дорожил. Кого предпочел ему, Куроо. — Ты говоришь, что он твой отец, — сказал он медленно. — Тогда ты должен знать того, кто был с ним. Кто дал тебе жизнь. Того другого некомату. — Никого я не знаю, — сказал Лев. — Почему ты так спрашиваешь? Никакого значения это уже не имеет. Убей меня. Забери мою жизнь. — Я сделаю это, прежде чем тучи уйдут с небес, — сказал Куроо. — Я потерял Тсукки. И твоя смерть не изменит это, но я победил тебя, и отныне твоя жизнь — моя. — Я думаю, что отец никогда бы не позволил мне прийти в эти земли, если бы знал, какие тут твари живут… — сказал Лев. — Но я ни о чем не жалею. Я был заперт в горах, а, стоило мне спуститься, как жизнь приняла меня в свой бурный поток. Я лунный лев. Я кот, рожденный из камня. Я бессмертен. Ты убьешь меня — но я появлюсь заново. С новой фазой луны… Он говорил и не понимал, что испытывает страх, что дрожит от ужаса. Ему было очень страшно. Перед ним стояла огромная черная тень с золотыми глазами — и Лев понял, про каких чудовищ поется в детской колыбельной, одно из них готовилось отнять его жизнь. Ему было очень страшно. Но сожалений он не испытывал. — Хорошо было бы увидеть отца, — сказал он. — Я бы сказал ему, что благодарен за свою жизнь и те годы, что я провел на его груди. Он берег меня. И назвал меня Львом. Я бы хотел побыть с ним еще чуть-чуть, но этого уже не случится. Пусть луна бережет его. — Луна пришла к вам обоим, — сказал Акитеру. Он еле слышно опустился на песок, осторожно глядя на Льва — в бытность тот пытался убить его. Вытер тканью кимоно его кровь, погладил волосы. — Остановись, Куроо Некомата, — сказал он. — Я пришел остановить тебя. И передать тебе весточку от того, кого ты любишь. — Зачем? — пожал плечами Куроо. — Холмы горят. Мир рушится. Я убью его и умру сам. Тсукки все равно ушел и больше не вернется. — Кей ушел на морское побережье, — сказал Акитеру с жалостью. — Он идет спасти Тадаши Ямагучи, своего первого хозяина. И умереть после — последняя фаза луны кончается сегодня. Но тебе не стоит отчаиваться. Ты должен забрать Льва и покинуть эти земли. Для екаев тут нет больше жизни — а Льву нужны горы, храмы и люди, люди ему тоже нужны. — Почему я должен забрать с собой Льва? — Куроо выгнул спину, — Я не слышу тебя, Акитеру, вижу, но не слышу… Ты несешь бред. Ты болен. Ты потерял свой разум. — Да… — охотно согласился с ним Акитеру. — Но этот лунный котенок твой сын, от плоти твоей. И кому, как ни тебе, заботиться о нем. Кей больше не может… — тихо добавил он. Куроо поднялся — человеческий облик прорезался сквозь облик чудовищного кота — подошел к Акитеру и внимательно посмотрел на него. Большая когтистая лапа коснулся его светлых, как у Тсукишимы, волос. — Ты сошел с ума… — сказал он. — Да, — кивнул Акитеру. — Но этот котенок от тебя рожден. И если ты убьешь его — ты никогда не простишь себя в будущем. Кея вы больше не увидите — но вы есть друг у друга. Бегите отсюда. Прочь. Прочь. Забудьте холмы. Спасайте свои жизни и заботьтесь друг о друге. Больше никто не поможет вам. Боги горят, демоны умирают. Акитеру сел на песок, потому что силы покинули его, заплакал, вытирая бледные прозрачные слезы. — Луна уходит, — сказал он. — Прощайте, Куроо Некомата. Прощай, Лев Некомата. Живите так, как вам хочется. Он смотрел на них — но видел темноволосого тенгу, которого любил. Видел и Кагеяму. Никого больше он не видел — и пока тело его не стало прозрачным, а от волос не остался тусклый лунный луч, Акитеру думал, что не жалеет о своей жизни, и счастлив, что провел ее на земле. Он исчез — и Куроо выпрямился. Лев сидел позади него и смотрел в его, Куроо, глаза его же, Куроо, глазами. Теперь они понимали, почему говорили на одном и том же языке одними и теми же словами. — Рожденный от меня, — сказал Куроо. — Рожденный, — повторил за ним Лев.