Семь фаз Его луны

Быстрее ветра вороновы крылья, легче мысли их полет. Тенгу пришли первыми у подножью первобытной горы — и встали на крыло, едва осознали, что никакого роста не хватит, чтобы любоваться ее ледяной вершиной. Тенгу выбирали для себя самое лучшее — небеса, нетронутые ни богами, ни демонами — и взрастили свои крылья, легкие и тонкие, чтобы брать лучшее для себя. Такие крылья были у Кагеямы, лучшего из сынов Тенгу. Рожденный седым вороном Сугаварой, сын главы стаи Даичи — он был рожден, чтобы первым встать на крыло и побеждать своих врагов. Потерянный же и оторванный от дома он познал и горечь, и верность — и теперь спешил туда, куда должен был пойти. Он попрощался со своим чувством — и торопился найти новые. Слезы текли по его ледяному лицу — густые, холодные слезы. Никогда раньше не осознавал он пустоты, что осталась в нем после Хинаты — и только сейчас понял, он потерял его еще в тот день, когда одним велением детского разума лишил человека его семьи и дома. Если бы он не попросил у отца возможности поиграть с рыжим человеком — Хината прожил бы счастливую короткую смертную жизнь с теми, кто похож на него. Но ныне ошибок прошлого не изменить. И Кагеяма понял то, о чем просил его Хината — он летел туда, где осталось его сердце, чтобы исправить другую ошибку и сделать счастливым хотя бы себя. — Прощай, Хината, — говорил он — и небеса отвечали ему. — Прощай, мой брат, — шептал он про себя — и слезы, густые и тяжелые, как смола, стекали по лицу. — Прощай. Он знал, что больше никогда не увидит Хинату — и знал, что получил от него больше, чем мог желать, чем он заслуживал. Странным было это новое для него ощущение — кроткое тихое счастье от того, что эта история, наконец, закончилась для них обоих. *** Демонье, пришедшее за своим повелителем, получило отпор от екаев с Синдайских холмов. Ведомые Кицуне Ойкавой и его сыновьями-полукровками, они очищали каждое дерево, каждый куст, каждый холм от чужой нечисти — и гибли, гибли там же, чтобы больше никогда не воскреснуть. Ойкава вел их — впервые в жизни одинокий лис чувствовал необходимость быть с теми, кто так похож на него, и кто так отличается от него. Он шел впереди, хотя презирал подобную честь — и не боялся забвения, а что же — мир широк, и, если он не защитит свой дом, ему придется сгинуть — и его детям. Киндаичи, старшему, сильному и свирепому — в нем больше Рокуро-куби, чем от Лиса. Куними, младшему, гибкому и ловкому — с лисьими глазами, в которых горит вечное пламя войны. И Кьетани, сын Иваизуми, прижитый от пса — Ойкава теперь понимал, что его муж сделал это ради них с детьми, свирепому щенку придется сгинуть, если он не разрушит вечное зло. А еще погибнет тот, кого так любил Ойкава — и это было хуже всего. Кагеяма умрет, не сделав того, о чем так мечтал эти годы — в его отчаянье сгинет солнце и погаснет луна. Разве мог он, девятихвостый лис, укравший вороненка из гнезда, оставить его теперь?.. Думая об этом, рука Ойкавы крепче сжимала рогатину с лезвием на конце и била тяжелее, надолго, сильнее и навечно… Он тосковал по Кагеяме — и презирал себя за слабость. Держать ворона на цепи столько лет — и не сказать ему главных слов. Ойкава знал, что эта война станет для него последней — и был готов принять свое поражение. Но он хотел дать Кагеяме шанс. И ради этого был готов на все — готов умереть, готов убивать, готов сгинуть и вовсе. — Я не боюсь смерти, — кричал он детям. — Смотрите, как красива сегодня ночью луна… Он рвался вперед, в самую гущу битвы — и демоны в страхе расступались перед девятью его хвостами, горящими сизым пламенем, отступали и гибли — свирепые дети-полукровки добивали их. Киндаичи был ранен — ведьмин лук оставил на груди цветущую рану. Эта рана наполнена желчью, как огнем — смерть подходит медленно и не причиняет боли. Киндаичи смеялся и слабел, оседая на теплую от крови землю. Куними не успел заметить его раны — и слишком поздно оглянулся, его брат уже остывал, закрывая тяжелые веки. Младший сел на мокрый песок и заскулил, как плачут лисы, когда их норы рушатся вместе с лисятами. Он плакал, потому что не знал, как жить ему дальше — без Киндаичи смысла во всем не было уже. Куними хотел остаться с ним — но уже трубил впереди призывной рог, Ойкава сражался с врагом — и ему пришлось пойти дальше. Киндаичи же остался — единственный раз пропустил младшего впереди себя, а на мертвом лице его сияла улыбка — он уходил счастливым, потому как, наконец, осознал свое счастье — быть рядом с тем, кого ты любишь и получать его любовь всю свою жизнь. — Отец, — позвал Куними Ойкаву, и тот обернулся — по лицу его Куними понял, что он знал, чем рискует в этой битве. Ведомы только богам и полубогам мотивы грядущего — и Ойкава постиг их. На кон поставил и себя, и свое настоящее — и детей, рожденных от любимого, поставил их. И Куними возненавидел бы отца, если бы не понимал — не ради себя он пошел так далеко, не ради своих целей, нет… Ойкава рискнул всем и готов был проиграть ради мира и жизни на земле. Пусть даже и рожден он был духом-лисом, созданным для обмана и гибели смертных. И тогда, посмотрев, как тяжело сражается Ойкава, которого они с Киндаичи никогда не признавали отцом, Куними внезапно понял, что любит его и будет предан ему до самого конца. А конец и не заставил себя ждать — защищая спину отца, он пал под ударом пудовой пальцы демонов — и умер, коротко вскрикнув не то имя брата, не то имя отца. И не стало братьев-полукровок. Далеко, на востоке, пряча свое последнее дитя в земле, проснулся от невиданной боли Иваизуми — и на лице его были слезы. Он понял, что его дети погибли — и пожалел, что не смог быть с ними в тот момент. Он бросил бы все и помчался бы сражаться, если рядом не посапывал маленький полубог Кьетани — песий сын. И только ради него, пока еще слабого, пришлось Иваизуми спрятать свою боль. Он продолжал убаюкивать младшего сына, несмотря на слезы на глазах, несмотря на свое разбитое сердце. Ойкава тоже скорбел — и сражался ни на жизнь, а на смерть. Трижды падал он от удара врага — и трижды поднимался. В четвертый раз оборвал бы такой удар его жизнь, но спину ему прикрыли каруры. Они покинули лишившегося разума Бокуто и присоединились к свободным екаям. А когда и каруры потеряли свои силы — водные екаи тесной стеной дождя скрыли лисье пламя от врага. И снова, и снова духи шли защитить Ойкаву и погибали там — все ради идеи, ради единого призыва, ради будущего, которое могло уже и разрушиться — но все равно существовало уже… Ойкава его видел это будущее. И слышал его. Его ранили — и перебитые четыре хвоста из девяти волочились за ним, и был он ранен в сердце и голову. Никогда раньше не сражался он так долго, и теперь силы покинули его. Он шел вперед — и падал. Поднимался и падал снова. И уже не видел конца — вокруг него сражались и падали, падали и умирали, чтобы их ряды заняли другие. И в этой череде битв и смертей видел он свою главную ошибку. Он, Ойкава, посвятил свою жизнь ненависти — и все вокруг ненавидели его. Признай он себя нуждающимся в любви — его бы обязательно полюбили. Все очень просто, закон матери Идзанами — протянуть руку, когда хочешь ощутить прикосновения. И ничего больше. Он не жалел ни о чем — единственное — хотел бы увидеть синдайские холмы свободными снова. Но уже не знал, сбудется ли эта мечта. Далеко впереди горели сигнальные огни — и Ойкава не видел их, от слез они расплывались мутными пятнами. И лишь когда надежда покинула его, он почувствовал себя легко и свободно — впервые в жизни он парил над землей, а не был привязан к ней. — Кагеяма… — сказал он, не открывая глаз, — Я знал, что ты вернешься за мной. — Я обещал тебе отомстить, — сказал тот, поднимая своего хозяина выше. — И не могу допустить, чтобы тебя убил кто-то, кроме меня. Когда ты так ранен. Когда так слаб. — Сможешь ли ты простить меня? — спросил Ойкава. — Прости, что ты потерял своего человека… Прости, что украл у тебя эти тринадцать лет. — Эти годы стали лучшими в моей истории, — сказал Кагеяма. — Хинату я отпустил, как и он меня. А все остальное — отнял ли ты это у меня? Посмотри внимательнее… Ойкава открыл глаза — и ахнул, небеса вокруг него были полны воронья, как в первобытные дни, когда гора только родилась. Братья по крови Кагеямы, его отец Даичи, Сугавара, многие-многие другие — Тенгу со всех окрестностей были в небесах. И все они спустились на зов своего злейшего врага, чтобы вместе с ним победить нечисть с горы Хаттайя. — Это мой стая, — сказал Кагеяма. — Я возглавил ее. Мой младший брат, которого я узнал сегодня, здесь. И… — пальцы его мягко коснулись рыжих локонов, — Наша дочь тут. — Меня зовут Нацу-химе, — сказала ему маленькая воронова принцесса. — Я защищаю синдайские холмы…