Семь фаз Его луны

С интересом — кошачьим — смотрел Куроо на своего котенка. Он давал жизнь и раньше, но то были дети, рожденные вне воли, для того, чтобы кошачья тень царила над землей. И если этот котенок с серебристой гривой рожден от него, значит ли это, что Тсукишима сознательно подарил жизнь его ребенку? — Ты не похож на меня, — сказал он устало. — Но и на Тсукки не похож. — Он родил меня в горах, — сказал Лев. — Боги видят, я был плохим сыном. Я считал, что рожден от насилия или ненависти, но оказался рожденным из любви… Как глуп я был… — Я любил твоего отца… — Куроо рассмеялся. — Я украл его любовь — но оказалось, что он подарил ее мне добровольно. Для меня не было никого важнее Тсукки. И, черт, нет дороже и сейчас. Я чувствую его запах — он далеко на востоке. Я пойду туда к нему — если небеса горят, то какая разница, сгорю ли я?.. — Отец просил нас уйти, — тихо сказал Лев. Он был раздавлен и сломлен. — Быть может, стоит послушать его и сгинуть… Я не знаю… Я потерялся… Быть может, я еще успею вернуться в горы… Я не хочу жить и знать, что ошибался так долго. Я… — Оставь это… — Куроо коснулся мягких волос сына. — Посмотри на меня, Лев. Ты носишь мое имя. Ты Лев Некомата. Ты лунный кот. Твой отец сейчас гибнет — и твои холмы горят. Сможешь ли ты спрятаться в горах, если будешь знать, что все, что ты любишь, готовится сгинуть? — Но что я люблю? — взмолился Лев. — Я ведь еще дитя… Я котенок, ты сам так сказал. Акитеру, брат моего отца, исчез, екаи стаями гибнут в пожарищах, а на эти земли пришел Они. Я напуган и полон страха и неуверенности. И ненависти. Я полон ненависти сейчас. Почему ты отпустил нас? Почему не нашел? Если я рожден из любви — то где была твоя любовь, отец? Куроо рассмеялся — и Лев невольно улыбнулся, обиженный его смехом. Он действительно был ребенком — и впервые оказался оторван от своего отца надолго. Но вот перед ним второй его отец — и жизнь снова стала обретать смысл. Куроо снова погладил волосы сына — и с гордостью подумал, красивый кот появился тут, будет кому оставить Синдайские холмы в наследство… — Я смеюсь, потому что счастлив, — сказал он, изящно принимая облик огромной черной кошки. — Ты назвал меня отцом… Я готов умереть, чтобы пережить это мгновение снова. А теперь послушай своего отца, сын мой. Я иду за Тсукки — иду спасать того, кого люблю, и то место, которое люблю. Я старый кот, но еще не выжил из ума. Здесь, в долине, есть темные леса и могучие реки. Здесь стоит старый дом Они Ямагучи, где ты был зачат. Здесь живут екаи и демоны — но все они рождены этими местами и должны быть тут. Я не позволю злу с Запада уничтожить то, что я люблю. И не позволю ему отнять твою неокрепшую жизнь. Тсукки подарил тебе любовь и нежность, а я теперь подарю тебе свою защиту. Ты можешь остаться тут. Ты можешь сбежать в горы. Но если это лишит тебя единственного шанса увидеть еще раз твоего отца, разве позволишь ты себе это, дитя? — Единственного… — тоскливо повторил за ним Лев. — Отец действительно так слаб… Быть может, мы больше не сможем… — Пойдем со мной, — сказал Куроо. — На холмах сейчас вечная ночь, но я хочу увидеть восход солнца. И солнце обязательно взойдет — если не для нас с Тсукки, то для тебя, сын мой. Туман рассеялся, и полная луна воцарилась над долиной. Две огромные дикие кошки одним прыжком перелетели реку и исчезли за горизонтом. Как и было предсказано. Как и было предначертано… *** Бой оказался предрешен — демоны, пришедшие за своим хозяином, разорили немало храмов и унесли множество жизней, но выстоять против стаи Тенгу и им подобным они не смогли. Ойкава сидел на мокрой от крови земле и слушал ее жалобную песню — ей предстояло залечить еще свои тяжелые раны. — Не плачь, — услышал он. Рыжая девочка положила чистую ладошку на влажную землю и прислушалась. — Придет весна, вешние воды напитают тебя, и ты дашь жизнь травам и цветам, а через несколько лет — и деревьям… — Ты умеешь читать будущее? — спросил он. Девочка улыбнулась ему, обнажив красивые ровные зубы. — Нет, — сказала она. — Но я слышу голос земли. Этому меня научил папа. — Папа… — повторил за ней Ойкава. — Рыжее человеческое дитя… — Нет, — сказала девочка. — Второй папа. Вот он! Младший брат Кагеямы подошел к дочери и взял ее на руки. Был он высоким и прекрасным, похожий на своего брата, статный и сильный — и в глазах его не было ненависти к Ойкаве. — Прости меня, — сказал тот. — Я украл из гнезда твоего брата и лишил тебя его заботы. — Если бы не ты, я бы не родился на свет, — сказал Чихара. — Отец пожелал, чтобы я родился, лишь бы скрасил тоску от пропажи моего брата. Так что я благодарен тебе. Как благодарен был Хината… Он сел на землю и обнял свое дитя — девочка закрыла глаза, напевая песню на странном наречье. То был язык людей — и никому из екаев не был он знаком. Красивый язык… Красивая песня… — Хинаты больше нет, — сказал Ойкава. — Я слышал его сердце и слышал, как оно остановилось. — Жизнь человека коротка… — сказал Чихара. — Он знал, что уйдет рано. Когда родилась наша дочь, он стал и вовсе лишь тенью самого себя. Но он был счастлив, ибо познал великое счастье и великую награду. И счастлив был я… — Кто знает, переживешь ли ты эту потерю… — Ойкава закрыл глаза, обернулся — и посмотрел на холодное тело Куними. Он лежал подле Киндаичи, держа край его одежды в своих пальцах. Как всегда. Как при жизни… — Переживу… — Чихара погладил лицо спящей дочери. — Нацу-химе встанет на крыло еще не скоро, она наполовину человек. Я должен передать ей дела стаи. Я должен рассказать ей, как прекрасен мир. Я должен научить ее быть тенгу и быть человеком. Теперь она мое наследие. — А он? — Ойкава посмотрел вперед. Кагеяма стоял далеко у горящих тел врагов и смотрел в пламя. Кто знает, что он видел там — рыжие, как пламя, волосы Хинаты или рыжие, как пламя, ржавые оковы, которыми Ойкава приковал его к своему порогу тринадцать лет назад. — А он… — Чихара поднялся, — Он теперь твое наследие. Он вернулся сюда ради тебя. Он просил сохранить тебе жизнь. Он был верен тебе. Если ты сумеешь добиться его прощения, ты до конца жизни будешь рядом с моим братом — и он будет рядом с тобой. Это твоя судьба, девятихвостый лис. И мое прощение, — добавил он, — получишь ты, если спасешь его от вековой скорби… Он встал, держа дочь на руках, крылья его встряхнулись от дождя и воды — они были сломаны в бою, но это уже не имело никакого значения. — Я обещаю тебе, что позабочусь о Кагеяме, — выдавил из себя Ойкава. Он стоял и смотрел на юного Тенгу — и неожиданно разрыдался, давясь слезами, готовый на все, лишь бы успеть исправить все свои ошибки. Лица убитых им екаев и людей, украденный вороненок, обездоленный человек-солнце, лишившийся разума от боли седой ворон, одинокий Иваизуми и его младенец, зачатый от Инугами, чтобы защитить Ойкаву, его дети… Ойкава вспомнил все сразу — и задыхался от боли и ненависти к самому себе. Больше он уже не сможет стать прежним — и никогда не позволит себе прикоснуться к тому, кому причинил так много боли. — Почему ты плачешь? — спросил его Кагеяма. Он подошел к нему и стоял, глядя на Ойкаву. — Я… — силился выдавить из себя Ойкава, — Я… — Ты плачешь… — сказал Кагеяма. — Не думаю, что другие кицуне признали бы в тебе своего, если бы увидели, как ты льешь слезы… Он посмотрел с жалостью на пылающую землю, на стонущие деревья, подумал о том, как долго придется восстанавливать все. — Синдайским холмам нужна вода, — сказал он Ойкаве. — Но не вода из глаз. Реки восполнят потери и потушат пожары. Я собираюсь восстановить эти земли. Поможешь мне в этом? — он сел рядом и заглянул в глаза Ойкаве. — Это твой долг — помогать мне в любых моих начинаниях теперь… Ойкава слушал его, рыдал, захлебываясь от боли и счастья — и думал, что — да, да, конечно — он согласен, он согласен на все, на все, на все. Он еще не знал, что только что начал жизнь заново — а если бы даже и узнал, все равно не оценил бы. Рядом с ним сидел тот, кого он презирал, кем он играл, кого использовал — и этого кого-то он теперь любил больше всего на свете. Нацу-химе проснулась через несколько часов после окончания боя — она лежала на коленях отца в его шатре — и больше не чувствовала Хинату в мире вокруг себя. — Папа ушел, — тихо, но отчетливо сказала она сама себе. — Прощай, папа.