Семь фаз Его луны

Ониши недаром звался жесточайшим сыном Они. Его сил было в миллион раз больше, чем у Тсукишимы. Он легко вырвал из его рук оружие и низверг его в грязь, в мокрую землю, как и хотел. — Скучно, — сказал он, сдирая с Тсукишимы его плащ. — Скучно, — повторил он, взяв в руки его длинные волосы. Длинные, цвета льна, они были красивейшим украшением долины. Легко, без лишних слов и движений, Ониши махнул обрубком меча. Волосы Тсукишимы остались в его руке — и безжизненно повисли в ней плетью, теряя свой лунный свет. — Теперь ты обычная тварь, каких тут много, — сказал Ониши. — И я могу убить тебя или съесть. Ничего от луны. Ничего от моей матери. Скучно. — Тсукки… — прошептал Тадаши. — Тсукки… Он мечтал попросить его выполнить его последний приказ, последнюю просьбу — покинуть землю сейчас же, чтобы снова вернуться на луну и спасти остатки своей чести, но в легких Тадаши больше не было жизни, а силы постепенно покидали его — Тадаши был ранен рукой младшего брата, и убит был. Убит тем, как жестоко Ониши обходился с самым любимым существом его на земле и в небесах. — Ты прав, ничего от луны не осталось… — сказал Тсукишима. — Нет смысла притворяться — жизнь моя никогда не имела смысла, никогда не несла в себе ничего драгоценного. Просто светить и греть — этого мало. Просто быть украшением Синдайских холмов — любая жрица справится с этим. Реки и небеса намного больше нужны миру, нежели я… Лунный камень навсегда останется только камнем, никем больше. — И? И что тогда? — рассердился Ониши. — Признаешь ли ты мою власть, кусок камня? Признаешь ли меня владыкой этих мест. Если сделаешь правильный выбор, я, так и быть, позволю тебе пожить еще немного. Сделаю исключение ради своего брата, ради его позорной тяги к тебе, и прощу тебе твою дерзость. Будешь украшением моего трона, а волосы твои я вплету в гарду своей новой катаны. Новой… — произнес он довольно. — Я не могу признать твоей власти, — сказал Тсукишима. — Мой хозяин Тадаши Ямагучи, никто кроме него. И не настолько бесполезным оказалось мое существование тут, на земле. Кое-что я успел сделать… И никто не изменит это, даже ты, всемогущий Они. — Кое-что? — прошептали оба брата, Тадаши и Ониши, глядя, каким светом озаряется лицо Тсукишимы. Грязь сползла с него — не пристает она к камню, нежная кожа снова отливала серебром. Волосы росли на глазах — и не та тусклая пакля в руках демона — а настоящие лунные струны, длинные и прочные. — Я узнал, что такое забота… — сказал Тсукишима. — Там, в доме демоницы Ямагучи, был окружен я ею. Я узнал, что такое нежность — ее сын полюбил меня, как никто раньше. Я узнал, что такое холод, когда увидел первый снег. Я узнал, что такое вода — река протекала за ее домом. Я узнал, что такое семья — когда изгнанный из Холмов был принят я в горах. Я узнал, что такое защита, когда старый бог Укай одарил меня своим благословением. Много я узнал, Ониши, сын Они с горы Хаттайя. Многое, чего не узнать никогда тебе. И потому мне жаль тебя… Слова его слетели с губ и остановились — обозленный демон снова поднял на него руку и снова вернул его в грязь, в лужу, низверг и оборвал его одежду. Но Тсукишима снова поднялся — и снова заговорил. Теперь никакой страх не был властен над ним, ибо был он всесилен теперь. И всегда отныне. — Я узнал, что есть братские узы, когда мой брат отдал свою жизнь за меня. Я узнал, что такое верность, когда Тадаши мой вернулся за мной. Я узнал, что такое сила, когда взял в руки его копье. Я узнал, кто есть я сам — узнал только теперь, но я счастлив, что успел узнать это. Думаешь страшно умирать? Страшно… Передо мной стоит тварь с горы Хаттайя, который поверг мои Синдайские холмы в пламя. Но не страшнее, чем жить в одиночестве, Они. И страшно будет теперь и отныне тебе — ибо больше всего на свете ты завидуешь брату, а теперь ты знаешь, что было у него нечто особенное, чего у тебя никогда не будет. — Сердце, — ответил за Тсукишиму Куроо. Он стоял у опушки леса, за которым начиналось море, и выгибал спину. Большая дикая кошка. — Куроо Некомата, — прошептал Тадаши. Он помнил его лучше других. И никогда бы уже не смог забыть. Но ревности или боли он не ощущал. Только счастье. Теперь Тсукки будет спасен. Так или иначе. — Выживший… — рассмеялся Ониши. — Я убью тебя после Тсукки. Если будешь терпелив — успеешь увидеть его смерть. — Я узнал… — сказал Тсукишима, глядя на силуэт Куроо, — Что есть любовь. Я любил на земле, как и мой брат. Я узнал, что такое разлука. Я узнал, что такое предательство. Я узнал, что такое невозможность быть с тем, кому ты отдал свое сердце. Я узнал одиночество и боль. Много страшного я узнал и прочувствовал, но все это… Все это стоит одного счастливого дня с тем, кого ты любишь. И потому мне жаль тебя, Они с горы Хаттайя. Ибо ты никогда не был любим и никогда не будешь уже. — Я заставлю тебя замолчать… — сказал демон. — Скучно. Скучно… — его рука с обрубком меча повисла в воздухе и остановилась, Куроо успел перехватить ее — и выбил из руки меч. — Я забыл сказать тебе, тварь с горы, — сказал он. — Я не единственный выживший. Все, против кого ты повел свое войско, остались живы. А те, кто сгинул, спасли Синдайские холмы. Тебе, Они не по праву рождения, Они по праву сердца, незнакомо такое чувство… Но оглянись. Посмотри вокруг. На тебя смотрят те, кто родился и жил тут. На тебя смотрят те, кому принадлежат эти места. Сами Холмы смотрят на тебя… Он говорил спокойно, и с удивлением почувствовал Ониши, что нет страха в голосе его. Он оглянулся и увидел — мертвая от его рук местность стала снова обитаемой. Вокруг, со всех щелей и темных углов, шли и шли екаи, и были они повсюду. Крошечные и большие, боги и демоны, мирные и жестокие. Впервые в своей истории они шли бок о бок, не боясь за свои храмы и тела, шли дать бой своему врагу — и готовились умереть, чтобы не воскреснуть. Шли каруры, которые потеряли своего владыку. Шли лисы, которых вел вероломный некогда Ойкава с девятью хвостами. Шли Рокуро-куби в память о павших братьях-полукровках. Шли морские боги. Шли тануки. Шли духи и призраки — сонмом шли инугами, покинувшие свои норы. Высоко в небесах парили тенгу — и среди них была рыжая девочка, от которой пахло человеком. Шли и люди, мало их было, но они стояли с обличьями тьмы — и не боялись их. — Отец, — сказал Лев, помогая Тсукишиме подняться. — Сын мой, — ответил он ему. — Посмотри, как прекрасно место, где ты будешь жить. Это Синдайские холмы. Сами боги берегут их. И тебя, сын мой, будут беречь. — Тогда я… — сказал Лев, но поймав теплый взгляд Куроо, выпрямился и улыбнулся. — Тогда мы с отцом будем беречь тебя и твой покой. Если ты позволишь. Даже если ты не позволишь нам. Воцарилась полная тишина. С удивлением разглядывал лица екаев и людей Ониши. Он вдруг вспомнил, с какой ненавистью и завистью рассказывал ему о них отец, в глубинах темной пещеры. Он с самого начала презирал Они Ямагучи за то, что она смогла найти себя среди тех, кто боялся ее. И убил он ее только потому, что никогда бы не смог стать таким же, как она — так показалось Ониши. Его окружали семьи. Счастливые истории. Боль и отчаянье. Жизнь — как она есть. И этой жизни никогда не было возможности коснуться ему самому. И тогда, осознав все это, воспылал и он первобытной завистью к живущим здесь и захотелось ему разрушить этот зыбкий мир, стерев его в порошок. — И ты думаешь, что я испугаюсь и стану другим в одночасье? — расхохотался он. — Многого ты ждешь от меня, драная Синдайская кошка… Я Ониши, сын Они с горы Хаттайя, сын Они Ямагучи, чистокровный Они. Эти места мои по праву рождения. Я сильнее любого из вас здесь. Я разрушу эти холмы. Я превращу их в пустыню. А потом… Он рассмеялся, глядя на то, с каким ужасом смотрит на него Тсукишима. — А потом я сожру всех ваших детей. Полукровок, чистокровных… Я разрушу все, что вы так любите и бережете. Ничего не останется здесь после меня. Это говорю я вам, Ониши с горы Хаттайя… — Тогда и ты послушай нас… — сказал ему Куроо. — Прежде чем ты занесешь руку с оружием над тем, что мы так любим и храним, мы отрубим ее тебе. Или откусим. Покинь наши места с миром или умри. Таково наше решение… Раздался гул — голоса слились в единую массу, лязг оружия, звон стрел, грохот копий. Тадаши открыл запачканные кровью глаза, взмолился памяти матери — он должен был остановить брата сам, поднялся, оглушенный страшным ударом, сжимая в руке копье Тсукишимы, выпавшее из его рук. Он знал — жизнь кончается тут и сейчас, но страха или сожаления больше не испытывал. Он видел счастливое лицо Тсукки — разве нужно ему что-то еще? — Нет, не нужно, — сказал он сам себе. — Младший брат, я заберу тебя с собой. И прежде чем екаи Синдайских холмов успели принять бой своего злейшего врага, старший брат Ониши, Тадаши, бросился на него с копьем, готовый пронзить его тут и сейчас, остановив и его жизнь, и свою… — Нии-сан, — сказал лживый демон. — Почему ты делаешь это?.. — материнские глаза, доставшиеся ему от Они Ямагучи, коснулись теплого взгляда Тадаши, погрузились в него и застыли в нем. И вдруг вспомнил тот, чье сердце было настоящим, что собирался отнять жизнь он у своего младшего брата — и забыл обо всем на свете, заранее прощая ему все. Напрасно кричал Тсукишима, успев прочесть во взгляде Ониши коварство, напрасно спешил на помощь Тадаши Куроо — они оба не успели… Ониши воспользовался замешательством брата, улучил момент, вырвал копье — и пронзил доверчивое до самого конца сердце того единственного, кто мог полюбить его. Тадаши коротко вскрикнул и повис в руках Ониши, глядя на него с жалостью и болью. — Прощай, Нии-сан, — холодно сказал Ониши. — Теперь все твое станет моим. Он коротко встряхнул тело брата, глаза Тадаши медленно стали мутнеть и закрылись. Время на дне стакана остановилось — Тсукишима летел к Ониши, пылая гневом, впереди него мчался Куроо в своем кошачьем обличье, екаи со всех сторон готовились атаковать братоубийцу, море снова плакало пылающими слезами.