Семь фаз Его луны

Куроо легко скользил меж тонких ветвей акаций и плакучих ив. Он сам себе казался тенью, летящей на туманном облаке – не существом, а лишь явлением, дымкой. Таким, впрочем, он и был – рожденный из ночи во тьме из тьмы, Куроо принадлежал к миру первозданных, к миру, далеким и от богов, и от людей. За ним поодаль бежал его младший брат, Кенма, жалобно мяукающий иногда. Куроо коротко звал его, когда тот отставал, а потом и вовсе забыл о нем – Кенма уже взрослый кот, если захочет, сам догонит его, а если нет – будет только досадно и все. Куроо шел на запад, к далеким амбарам Карасу Тенгу, он шел на запах лунного камня, поскольку хотел узнать та ли эта игрушка, которую он так желал – или же он просто ошибся в очередной раз. Карасу Тенгу – знатная семья, в этих местах правили первые вороны, но все они пали под тяжелой палицей Ямагучи. Но еще сильна была в памяти нечисти и людей слава о великой вороньей стае, которая могла разорвать в клочья любого демона – их помнили и боялись. Говорят, триста лет назад в гнезде вылупился невиданный птенец, крохотный с огненными глазами. Он встал на крыло, черный, как ночь, и повел воронов за собой. Все они крыльями своими покрыли половину земли, но потом пали в бою – и осталось после них лишь разоренное гнездище, в котором высиживала свое последнее яйцо мать вороненка. Она отдала свою жизнь бессмертной за одну лишь жизнь – своего последнего птенца. Этим самым птенцом был Даичи, тот самый нынешний глава стаи. Даичи встал на крыло сто пятьдесят лет назад. Он быстро возмужал, собрав вокруг себя оставшихся в живых братьев. Куроо его не боялся – вороны летают выше, чем спят коты в тени деревьев, но уважал его силу и старался не оставлять своих котят у него на пути. Так же вел себя и Даичи – Куроо в своей жизни не одно гнездо разорил просто от скуки, а жестокость его была огромной, и ее презирал последний ворон этих мест. В жены он себе взял не человеческую женщину и не рожденную тьмой – взял такого же ворона, из белых. Этот Карасу Тенгу появился тут случайно, и сначала его Куроо принял за падший лунный камень – он был белым с серебристым отливом, и звали его Сугавара. Красивую птицу растили демоны океана в клетке над самым краем небес – Даичи выкрал его и взял себе в жены. У них появился единственный птенец, которого Амеонна, Шимидзу, назвала будущим королем. Этот самый птенец сегодня сидел на руках Сугавары – Куроо дважды облизнулся, глядя на него. Но еще больше поразил его рыжий человеческий детеныш за пазухой отца – Карасу Тенгу воровали не только еду, драгоценности и чужих птиц, но и человеческих детей. Это казалось отвратительным даже бездомному коту. Куроо легко минул западный рубеж, пару раз прятался в тени деревьев от тварей побольше и пострашнее его самого. Кенма догнал его у рубежей амбаров воронья, легкий и невесомый он осторожно опустился на крышу и виновато мявкнул, как котенок. - Ты опоздал, - сказал старший брат. – И упал, судя по всему… - добавил он. - Засмотрелся на отражение звезд, - пояснил Кенма. – Они рыжие, как волосы человеческого детеныша. Как думаешь, откуда они его взяли? - Не знаю, - пожал плечами Куроо, его кимоно распахнулось, обнажая смуглое худощавое тело. – Я его съем, - прибавил он. – Когда отцы отвернутся. Он говорил о наследнике, Кагеяме, и Кенме это не понравилось. Больше всего на свете Кенма любил комфорт и тепло, как обычный кот, а еще он любил старшего брата и боялся его потерять. - Однажды, - тихо сказал он. – Ты прыгнешь слишком высоко, Куроо. И упадешь. Я потеряю тебя – а в следующем мире мы не встретимся. - Не слушай Акаши, - старший брат мягко потерся щекой о щеку Кенмы, - У нас, кошек, девять жизней, помни это. Они легко изогнулись в прыжке – и растворились в ночном воздухе. У самой развилки старого храма две тени разделились – Кенма должен был отвлечь внимание старших воронов, пока Куроо искал следы лунного камня. Он думал, что вряд ли Даичи отдаст старой демонице настоящий камень, скорее, жадный ворон спрячет его у себя в гнезде, чтобы оставить единственному сыну. Кенма легко пересек двор – и очутился в самом сердце гнездовья. Тут повсюду были разбросаны кости, человеческие и екаев, лежало оружие, яркие тряпки и камни, которые так нравятся воронам. А еще тут спал сам Нишиноя, небольшой ворон с ярким хохолком, из-за которого его в детстве изгнали из родного гнезда. Нишиноя вырос и отнял жизни у всех своих братьев, предавших его в детстве. Вороны любили месть даже больше ярких камней – ради нее они готовы были и выжить, и возмужать. - Мяуууу… - протяжно сказал Кенма. Хохолок на голове ворона встрепенулся – и тот сразу же встал на крыло. В человеческом обличье Нишиноя был невысоким, но крепким парнем в яркой броне. В руках у него было старинное копье, на шее висело ожерелье. - Паршивый кот, - процедил он. – Это ты… Пришел полакомиться объедками с нашего стола? - Пришел поспать в тишине, но тут всюду запах масла и жира, - ответил Кенма. – Празднуете день Ямагучи? Вороны стали ее комнатными птичками… - Мы ужинали человеческой плотью, - сказал Нишиноя, - Раз в год мы позволяем себе такое. Масло ты чуешь от лампадок, а вот жир – его много в человеческом детеныше. Наслаждайся запахом, это лучше тухлой рыбы, которая достается тебе. - Вы съели рыжее дитя? – испугался Кенма. – Он был едва от груди отнят. - Нет, мы съели всю его семью, - ответил за Нишиною Танака, второй опытный боец в семье. Он был выращен монахом в горах, поэтому голова его была выбрита наголо, - Мы съели целую семью. А мальца оставили. Господин Кагеяма будет играть с ним пока. Кенма поднял голову наверх – и в сердце его закралось обычное кошачье любопытство. Веками именно оно мешало некомате стать владыкой всех монстров, но именно оно и делало кошек такими, какими они были. Кенма узкими зрачками смотрел на Танаку с Нишиноей – молодые вороны презирали Куроо за его силу и характер, но к Кенме и другим молодым екаем относились без агрессии. Кенме захотелось хотя бы раз собственным глазом взглянуть на рыжее человеческое дитя, похожее на солнце, прикоснуться к нему, прежде чем вороны или Куроо съедят его. - Покажите мне господина Кагеяму, - попросил он, изящно выгибая спину. – Хочу полюбоваться на сына Карасу Тенгу. Возможно, именно ему мы будем нести дары в следующем Хьякки Яко. - Возможно? – Танака хвастливо рассмеялся, - Господину Кагеяме сама Амеонна предсказала власть и богатство. Госпожа Шимидзу гадала на первом весеннем ливне… Она прекрасна, госпожа Шимидзу… Я бы сам на ней женился, если бы она не промочила мои крылья своим дождем. - Она окатила нас дождем, как шелудивых псов, - рассмеялся Нишиноя. – Иди за нами, блудливый кот… Мы покажем тебе господина, а потом ты выпьешь с нами. Сегодня праздник… Они пошли по темной улице, покачиваясь и смеясь. Кенма осторожно последовал за ними. *** Куроо открывал дверь одного храма за другим, водил мокрым кошачьим носом – и разочаровывался. Запахов было много, гнилья, крови, благовоний – вороны всеядные и грязные существа, но запаха камня не было. Хотя Куроо и не знал точно, как пахнет луна – но был уверен, что узнает запах даже из миллиона. Он скользил по гнездилищу почти невидимым, открывал и закрывал двери, иногда отгоняя от себя крохотных птенцов и мелких екаев, служащих Карасу Тенгу. - Куроо Некомата, - услышал он легкий тонкий голос – ледяные колокольчики прозвучали над ухом – и едва успел увернуться. Мощный поток воды смыл бы его, если бы не кошачья ловкость. Куроо приземлился на четыре лапы и рассмеялся. Он презирал воду с раннего детства – а владычица воды испытывала жестокую детскую слабость к нему по этой же причине. Сама Амеонна выследила его тут. - Госпожа Шимидзу, - сказал он, склабясь. - Грязная лужица. - Она и есть, - согласилась с ним красавица. – Грязная лужица, из которой ты пьешь. Она легко возникла из водной дымки, невесомо паря над землей. Амеонна этих мест изгнала всех остальных водяных монстров еще двести лет назад, кроме обитателей вод. Ее звали Шимидзу, и ее руки добивались почти все екаи, а иногда и люди. Бледная красавица с огромными глазами, однако, отличалась презрением и к тем, и к другим. Благодаря ее личным качествам, она сумела добиться к себе уважения, но с некоторыми была на короткой ноге. Карасу Тенгу любили ее за предсказания по ливню, которые всегда сбывались, Они Ямагучи считала ее подругой, после того, как равнодушная Шимидзу отдала дьяволице своего человеческого поклонника, а Некомата Куроо видел в ней женщину, которой просто не хватает и его внимания для полного счастья. Потому они иногда и играли в свои опасные игры – он пытался поцарапать ее красивое личико, она – окатить его водой. Опасно, но весело, и никаких обид. - Пришел съесть человеческое дитя? – спросила она прохладно. – Или самого господина Кагеяму? Он сейчас на груди своего отца. Спит и видит свои детские сны. - Мне не нужен мокрый вороненок… - презрительно хмыкнул Куроо. – Хочу забрать одну игрушку, которая досталась воронам. - Лунного мальчишку, значит… - Шимидзу села на облачко и задумалась, - Я тоже видела его на дне озера. Но мне такие дети не интересны. Они мокрые и холодные, а внутри у них – дым. - Почему дым? – Куроо посмотрел на нее внимательно. – Тьма, быть может, или человеческое сердце. Но дым?.. - Он из аякаши, друг мой, - Шимидзу усмехнулась, - Его создали люди своими молитвами. Он проживет недолго, раз материализовался. Он как вещь, как игрушка, как… камень… - нашлась она. - Любой камень может стать драгоценным… - пробурчал Куроо. – Хочу сам увидеть и посмотреть. Наверняка у Даичи есть еще. - Нет, - покачала головой Шимидзу. – Я предсказала, что этот камень ударит в самое сердце своего обладателя. Даичи-сан на крыльях отнес его Ямагучи. Он надеется, что это отведет беду от господина Кагеямы. У того впереди долгая жизнь. Рыжее дитя окрасит ее в алый и белый. - Значит, в самое сердце… - Куроо задумался. – Хорошо же. Пора и мне на покой. Я ночная тварь, но сейчас хочу найти место потеплее. Тем более, Даичи учует мой запах. Налетит целая стая. - Я смою его, - улыбнулась красавица, растворяясь в дожде. – А ты иди в свою нору, бездомный кот. И брата забери. Он сейчас тоже тут, я знаю. Хороший котенок… Она исчезла, мазнув – как погладив – по темным волосам кота. Куроо поднял голову, глядя на отблеск луны, спрятавшийся в облаках, и впервые в жизни ему захотелось завыть, как псу, от тоски и одиночества.