Семь фаз Его луны

Пятьдесят лет назад Кенму нашла под кустом молодая человеческая женщина. Она взяла его за шиворот как котенка – и принесла в подоле к себе в дом. Человеческая женщина была женой человека. Он не любил кошек, но Кенма был мал, взъерошен – своим видом он вызывал не страх, а милосердие, страшное чувство, способное впустить екая в дом. Кенма разорил тот человеческий дом, как и положено некомате, но навсегда запомнил запах человеческого жилья, вкус человеческой пищи. Он скучал по ним. Впервые он понял, в чем природа его кошачьей сущности – все-таки предки его были простыми домашними любимцами, чей хвост раздвоился после сотни кошачьих лет. Кенма ощутил вкус дома, запах человека – и свою природу, и не смог забыть об этом. Он рос и мужал, загривок его становился настоящей гривой – а в сердце жила тоска по человеку. Кенма любил людей. И ненавидел их также. Куроо, конечно, был другим – влюбленный в луну чудак. Кенма понимал его тоску – еще котенком тот прыгал в пруд, падал с крыши, чтобы коснуться луны. Луна же не любила котят, не любила мир, не любила никого и ничего – она была просто тем самым камнем, брошенным богами в небеса – застрявшем в облаках. Куроо был обманут, Кенма – опустошен. Они бездомные бродяги. Синдайские каруры правы. И все-таки не были они правы – так ощутил Кенма. Нишиноя щедро отворил амбар, где гнездился Сугавара, седой ворон. В его гнезде сидел темноволосый и темноглазый вороненок Кагеяма, который не умел улыбаться, не умел наслаждаться жизнью, не умел ничего - рядом улыбался и наслаждался жизнью человеческий детеныш, рыжий, как солнце. Кенма облизнулся дважды, когда увидел его. - Бакенеко нельзя входить через дверь, - напомнил Сугавара. Этот седой ворон был добр даже к бездомным бродягам. – Я впущу тебя через окно, а потом налью тебе молока, маленький Кенма. Однажды твой хвост раздвоится, и ты сможешь идти в Хьякки Яко за моим сыном. - Твой сын маленький и мокрый, - сказал Кенма – он не умел врать, и не хотел учиться этому сомнительному искусству. – Обычный младенец. И взгляд у него злой. - Он истинный тенгу, - улыбнулся Сугавара, - А ты, маленький Кенма, всего лишь кот. Приблизишься ко мне – и я поглажу тебя. Твое место у очага, у самого огня, где можно спать и видеть свои цветные сны. Он улыбнулся – и Кенма почувствовал, что его любопытство оставляет его. В конце концов, господину Кагеяме еще нужно время, чтобы повзрослеть или даже состариться. Рыжий голый человеческий ребенок подполз к нему и коснулся его юкаты, желая привлечь его внимание. Обычный ребенок, украденный из колыбели. Как цветная стекляшка в гнезде у воронов, как речной камушек… - Зачем вам это дитя? – спросил Кенма. – Он умрет раньше, чем господин Кагеяма научится держать копье… - Раньше, - подтвердил отец. – Но Кагеяме нужен друг. Хотя бы такой. Мы не смогли пройти мимо. Он рыжий, привлекает злой глаз и злое предчувствие – талисман для нашего сына. - Живой талисман, - повторил Кенма – и прикоснулся к рыжей макушке. Человек засмеялся, схватив его ручонкой за палец, и внутри кошачьей душонки что-то шевельнулось. Кенма вырвал руку и изогнул спину, как и положено было коту. - Иди, маленький Кенма, - рассмеялся Сугавара, поднимая плачущее дитя с пола. – Однажды ты восстанешь из-за спины старшего брата. Я предвижу твою яркую кончину – как пламя в волосах нашего талисмана. - И тогда я сделаю этот талисман своим, - пообещал про себя Кенма. Два прыжка – и тьма поглотила его полностью, оставив легкий след кошачьих лапок на циновке. *** Куроо пришел к Синдайским холмам уже на рассвете, когда охота закончилась – это было единственное место, где его встречали. Каруры заселили эти холмы с момента мироздания, и Бокуто, старший из них ныне, любил все странное и яркое, непохожее на мир, который окружал его. Акаши, его копье, шел за ним на полшага позади – он был опасен, но не зол, а когда зол – тогда не опасен. Обычные каруры, священные птицы, старший из них ночной филин ловил звезды над краем мира, младший – речная сова – пел песни во время дождя. Куроо прошмыгнул в их храм, где Бокуто развлекался с юными карурами, и лег на алтарь – хотел разозлить Акаши, хотел подышать священным пламенем. - Глупый кот, - сказал Бокуто. На его массивном теле выступили капельки пота – молодая жрица сидела на его коленях, позволяя ласкать себя – от этой связи и она станет карурой, когда получит его семя. - Амеонна Шимидзу сказала, что камень лежал на берегу озера, - сказал Куроо, - Я мог найти его первым. Я мог получить то, что есть у Они. - Зачем тебе то, что носит демон? – Бокуто стряхнул с себя одежды, запуская руку в темные волосы девушки. – Они разорвут твое тело на кусочки. Ямагучи сильна, ее пальца может сломать твои кости. - Я не боюсь Ямагучи, - искренне ответил Куроо. – Я боюсь скуки. И воды боюсь. Вода делает меня слабым. - Глупый кот… - сказал Акаши. Он сидел за спиной хозяина и слушал их разговор. Его волосы переливались, сливаясь в перья – жрицы вплели в них бусинки и жемчуг, как и положено речной сове. Акаши смотрел впереди себя и видел только опустошенные после селя земли, сожженные гневом Ямагучи поля. Он ненавидел таких, как Куроо, готовых разрушить мир ради прихоти – и мечтал однажды стать таким же. - Его назвал Тсукишима, - сказал он, сжалившись. – Ямагучи поселила его в своем доме. Он растит ее сына. Белые прозрачные руки смешат младенца. Когда младенец вырастет и станет демоном, он сожрет их с хрустом… - Этот младенец не Они, - мудро сказал Куроо. – Он рожден от семени человека, и он человек. Люди не едят камни. Камни ест некомата. Я ем. - Сейчас рассвет, - сказал Бокуто. На его коленях плавно поднималось и опускалось изможденное тело жрицы. – На рассвете он свободен, купается в озере. Иди и поймай его, глупый кот. А потом приходи, и я согрею для тебя молока… - насмешливо сказал он. – Красивое дитя… Молодое дитя… Славное дитя… - приговаривал он, глядя на юную жрицу. Она в легком порыве страсти сорвалась с его колен – и Акаши легко пронзил ее тело копьем, как рыбу. Предсмертная судорога стала и судорогой наслаждения. Все холмы были усеяны такими копьями, на которых не гнили – растворялись в тумане тела жриц. Акаши ненавидел их. И боялся – говорят, они разносят печаль и злобу. Куроо неслышно выпорхнул из храма, идя на запах воды. Он шел и думал о том, что Бокуто прав. Глупый, глупый, глупый кот… *** - Солнце поцеловало луну и нагрело камни на луне. Дети нашли лунный камень и бросили в воду, в молочную рассветную воду горного озера. Он остыл там – и обернулся чистым серебром. Такие озера зовут серебряными. Они помнила эту детскую песенку. Ямагучи на то и была дьяволицей – она помнила все. Ее младенец спал у ее большой темной груди. Лунный камень сидел у ее порога. Он ей не нравился. Она знала предсказание Амеонны – и верила в него. Но отказаться от подарка не хотела. Тенгу и горные боги будут смеяться над ней. - Искупайся в озере, - сказала она. – Там прохладно. Остынь. И надень одежды. Ты нагой и беззащитный, я могу съесть тебя. Она самой себе казалась уставшей – а Тсукишима еще не знал, кто она, его хозяйка. Он помнил только то, как спал на берегу реки, пока над его головой кружили черные птицы. И помнил новое имя. Лунное имя – Тсукишима – так сказал один из гостей, глядя на его белую кожу, длинные ресницы. Он вошел в воду – и обжегся. Холод. Громом он отдавал внутри – но Тсукишима, созданный из камня, его не чувствовал. Уснул и проснулся снова – вошел в воду по грудь. А когда искупался вдоволь - не нашел на берегу свое кимоно, его украли. Так бывает – но на кимоно была нарисована сама Они, и вряд ли кто-то мог забрать его… - Твое? – спросил Куроо. Он сидел в камышах, как дикий кот, и подминал под себя дорогую ткань. - Отдай, - попросил Тсукишима, - Я нагой и меня могут съесть. – повторил он слова Они. - Могут, - согласился Куроо. – Могу, - сказал он. Он без страха глядел на молочное тело, на нежную кожу. Ему не верилось, что луна стала этим светлым существом – и верилось тоже. Куроо протянул руку – когти на лапах стали заметны, и Тсукишима со страхом одернул свою руку, оставив Куроо свой браслет. - Иди-ка… - поманил его дикий кот, и лунный юноша пошел следом, оставляя за собой чуть примятую траву. Ткань его кимоно стелилась по воде, пока не намокла окончательно и не утонула.