Личное дело

***

      Чем больше я старею, тем избирательнее становится моя память, а потому — я уже чувствую это — описание следующих событий может показаться вам несколько романтизированным. Увы, ничего поделать с собой не могу. Время, что мы с Холмсом провели на континенте, стало самым ярким воспоминанием, которое каждый раз пробуждает трепет в моей усталой душе.       Как вам известно, Шерлок Холмс не был сторонником праздного времяпрепровождения. Конечно, нам и ранее доводилось бывать в поездках, но я не могу назвать их путешествиями. Это всегда была Англия, которую, благодаря Холмсу, я приучился считать одним большим поместьем. Одни только дела гнали нас в путь, не позволяя в полной мере насладиться удалением от дома. Обстоятельства, при которых Холмс пригласил меня съездить с ним на континент отнюдь не настраивали на отдых. После того, как нам удалось уйти от преследования профессора Мориарти, мы с моим дорогим другом направились в Ньюхэйвен, чтобы проложить оттуда путь на континент. Все эти манёвры с пересадками оказались настолько утомительными, что я не смог воздать должное величию Люксембурга, когда Европа впустила нас в своё зелёное сердце. Мы укрылись от города в привокзальной гостинице, где успели только отобедать. Холмс выглядел скорее напряжённым, чем утомлённым дальней дорогой. Он отослал в Лондон несколько телеграмм с распоряжениями, и наших сил хватило только на непродолжительную дневную дремоту перед вечерним поездом. Холмс так рвался добраться до Швейцарии в самые короткие сроки, что я, по старой привычке, настроился на то, что там нас ожидает дело, требующее больших усилий. Именно поэтому я не сразу смог наслаждаться поездкой, которая по сей день красуется на титульной странице моей памяти живой подвижной картиной.       Как только мы прибыли в Женеву, у Холмса сразу же улучшилось настроение, что было непостижимо для моего понимания. Казалось, моего друга воодушевляло всё, за что не зацепился бы его взор. Холмс едва мог усидеть на месте, и его излишне экспрессивные жесты выдавали ребяческое предвкушение, с которым он ожидал развязки дела Мориарти. Помня о том, что профессор, несмотря на все принятые Холмсом меры, пустился за нами в погоню, а также слова самого Холмса о том, что враг непременно попытается его убить, я не мог разделить с ним этого веселья.       — Мне не нравится этот ваш хмурый, серьёзный вид, Ватсон, — чуть ли не капризно упрекнул меня Холмс, когда мы покинули винодельню. — Помнится мне, раньше вкус выдержанного вина действовал на вас иначе.       Я остановился, когда услышал его лукавый урчащий смех.       — Простите, Холмс, я не могу радоваться, когда вам грозит опасность, и подхожу к вашей защите со всей серьёзностью, на которую только способен.       — К моей защите?       Холмс никогда не повторял за собеседником, так что эту его реплику я воспринял как умиление, что подтвердилось мягкой вороватой улыбкой, которая исчезла с его губ, стоило мне только задержать на ней взгляд.       — К вашей защите, — утвердительно повторил я, стараясь донести до него важность этой меры. — Мой хмурый и серьёзный вид — не что иное, как последствие неусыпной бдительности.       — О, Ватсон, из-за своей неусыпной бдительности вы упускаете всё самое важное.       Холмс смеялся так, словно я был лучшим придворным шутом. Видимо, что-то в выражении моего лица выдало обиду, потому как друг мой резко оборвал смех и нацепил маску деликатности, которая плохо сидела на его лице из-за насмешливого блеска светлых глаз.       — Давайте же, Холмс. — Я встал в позу скептика, на манер инспекторов Скотлэнд-Ярда, чтобы его задеть. — Займитесь моим утомительным просвещением. Что такого важного я упускаю?       Холмс наскоро обвел глазами округу и удовлетворенно хмыкнул.       — Пойдемте, Ватсон.       Друг ухватил меня под руку, и по каменистой тропе мы взобрались на невысокий холм, у подножия которого и примостилась посещённая нами винодельня. Я не знал, куда мне стоит смотреть, и ожидал от Холмса словесных пояснений. Однако Холмс сохранял молчание, и, только вслушиваясь в вечернюю тишину, перед которой отступили все мои беспокойные мысли, я смог увидеть то, что друг пытался до меня донести.       Перед нами расстилалась живописная весенняя долина и расположенный в ней альпийский городок Лейкербад. Аккуратные деревянные и каменные домики топорщили свои острые крыши под бурой чешуёй черепицы, а их обманчиво выкрашенные белой краской стены издали придавали им то ли мраморный, то ли пряничный облик. Дома кучковались вокруг площади, тесно прижимаясь друг к другу, точно толпа людей на митинге. Иные обособленные здания прятались в кронах деревьев притаившимися соглядатаями. Лейкербад напоминал сказочную деревню, в которой мирно правили садовник и архитектор. Здешние образцовые постройки были воистину шедеврами в миниатюре, а развесистые пышнокроные деревья делали этот городок похожим на один большой парк. В вечерних лучах солнца, садившегося за горы, эта идиллия настраивала на умиротворённый лад и душевное равновесие. Благословенную тишину не нарушал даже церковный колокол, только шелест ветра на холме напоминал, что не все звуки умерли в мироздании.       С трудом оторвавшись от этого божественного зрелища, я повернулся к Холмсу, но друг не спешил прерывать медитативного созерцания и возвращаться на грешную землю во имя мирских разговоров. В этот момент я чётко увидел разницу между нами: пока я любовался видом города — твореньем рук человеческих, его светлый взор устремился далеко за горизонт, к заснеженным вершинам величественных гор. От дикой молчаливой природы, владычествующей над уютным городком, который у её ног казался мелким муравейником, у меня поистине захватило дух. И всё же, к своему стыду, я заметил это только вслед за Холмсом. Это напомнило мне, насколько он свободен и насколько я сам привязан к земле; что я всегда буду восхищаться тем, что находится у меня под носом, будучи муравьём из того самого муравейника, тогда как Холмс способен охватить весь мир с высоты своего орлиного полёта.       Отдав должное почтение красоте местных пейзажей, я снова развернулся к Холмсу, но так и не нарушил тишины, залюбовавшись им. В спокойных глазах цвета горной реки* застыла безмятежность, закатное солнце протянуло свои лучи к его худому лицу, чтобы оттенить резко выступающие скулы и причудливо очерченные губы, когда-то так пылко целованные мною. Ветерок ласково шевелил его непослушные кудри и травинки под нашими ногами. Мне редко доводилось видеть Холмса таким расслабленным, обычно молчание сопровождалось у него глубокой задумчивостью, но тогда мне казалось, что в его голове не витает и единой мысли. Взгляд, привыкший цепляться за любые мелочи, теперь всеобъемлюще охватывал единение величественной природы и курортного городка. На лице Холмса проступало неподдельное чистое восхищение, прекрасное своей бескорыстностью, ведь в остальных случаях его могла восхитить лишь изворотливость чужого рассудка, дарящего ему загадки.       — И что вы увидели, Ватсон?       Я не знал, спрашивал ли он о пейзаже или упрекал меня за то, что так долго и пристально рассматриваю его, но ответ у меня был один.       — Свободу.       Холмс на это едва слышно — даже не знаю, предназначалось ли это для моих ушей, — хмыкнул, отвернулся и стал спускаться с холма, предоставляя мне, по обыкновению, следовать за ним. И только глядя на его удаляющуюся лёгкую фигуру и ощущая нехватку теплоты на своём локтевом сгибе, я понял, что всё это время Холмс держал меня под руку.       Мне пришлось ехать на континент, чтобы ощутить свободу, в то время как Холмс всегда носил её в себе. Это различие пролегло между нами непреодолимой пропастью. Будь я хоть вполовину так же свободен, как мой удивительный друг, и мы оба были бы куда счастливее. Эта поездка по сути своей являлась ни чем иным, как побегом, но не только профессора Мориарти нам удалось оставить позади. Дома, в родной Англии, остались привычная английская чопорность, церемонии, рутина однообразных дней и вся та жизнь, которая стала последствием тех или иных выборов. Может быть, Холмс выбрал дикую природу Швейцарии не случайно, хоть и утверждал, что ему совершенно нет дела до того, куда именно мы отправимся. Только в лоне природы человек может остаться наедине с собой, а именно это ему и требовалось в этот переломный момент детективной карьеры, если не сказать — самой жизни. Здесь же, в широкой долине Роны, мы были свободны от соблюдения всяких общественных норм и тех социальных ролей, что обязывали нас на родной стороне. Мы с моим дорогим Холмсом не были доктором и детективом, гением и его биографом, мы были неизвестными путешественниками, от которых не требовалось ничего более, чем наслаждаться курортными видами и обществом друг друга.       Нам пришлось поселиться в гостинице, потому как маленькие деревянные шале были рассчитаны исключительно на супружеские пары, которые, по мнению хозяев, нуждались в уединении больше других. Остальным же представлялась возможность сыскать себе весёлую компанию в стенах гостиницы. Этот нюанс огорчил и одновременно позабавил меня.       После лёгкого ужина мы поднялись в подготовленный для нас скромный номер, который был лишён роскоши лишь потому, что главные богатства этого края находились за пределами гостиницы, и никакой комфорт не мог соперничать с величием дикой природы, которая и заманивала сюда постояльцев. Две односпальные кровати стояли параллельно друг другу, разъединённые негромоздким туалетным столиком. Это напомнило мне давнюю, так и не сбывшуюся мечту хотя бы однажды провести ночь рядом с Шерлоком, заключив в объятия его сон. Мы никогда не позволяли себе подобного. Объяснений этой предосторожности было более чем достаточно: на Бейкер-стрит к нам могла заглянуть миссис Хадсон, оповещая о приходе раннего клиента, в поместьях и гостиницах, в которых нам доводилось ночевать, если расследование уводило нас далеко от дома, потенциальных нечаянных свидетелей нашей запретной связи было ещё больше. Кроме того, Холмс называл эту мою прихоть пустыми сантиментами. Поначалу меня печалило то, что он не разделяет моего, казалось бы скромного естественного желания встретить вместе рассвет. Мы не были любовниками, которые встречаются только затем, чтобы удовлетворить свою телесную похоть. Наши отношения всегда были куда серьёзнее, а взаимные обязательства куда глубже мимолётной преступной связи. Так что же странного в том, что я хотел бы оставаться с Холмсом в одной постели до самого утра, как это делают все любящие люди, а не сбегать сразу после близости, как принято в публичных домах или у чуждых друг другу партнеров-сластолюбцев?        Со временем я понял, что, каждый раз отправляя меня спать в мою кровать, Холмс не позволял нам забыться. Ведь глупо было бы надеяться, что те простые радости, которые составляли счастливый быт большинства пар, однажды станут доступны и нам.       Долго и безуспешно пытался я уснуть, лежа в своей односпальной кровати. Как всякий, кто не знает, как воспользоваться внезапно свалившейся на него свободой, я не нашёл ничего лучше, как использовать её для переосмысления своего прошлого и грёз о том, как всё могло бы сложиться, если бы не сложилось так, как обстоит сейчас.       Мне едва удалось задремать, когда я услышал скрип соседней кровати и тяжёлый вздох Холмса. Он поднялся с постели, кутаясь в шерстяное одеяло, поскольку апрельские ночи ещё хранили в себе зимний холод, взял свой портсигар и подошёл к окну. Когда мой спутник открыл его, в комнату просочился морозный воздух, и полилась песнь весеннего ветра, завывающего где-то между гор.       Холмс знал, что я не сплю: я догадался об этом по тому, как друг мой передвигался свободно, не боясь нарушить ночной тишины.       Он закурил в открытое окно, покачиваясь из стороны в сторону, чтобы преодолеть полуночный холод, что не приносило никакой пользы, потому как Холмс стоял босыми ногами на голых деревянных половицах. Я приподнялся на локте, ожидая, что он заговорит со мной, но Холмс предпочёл курить в тишине. Тогда я тихо поднялся из постели и направился к нему.       Мне не была известна причина его бессонницы и вряд ли она совпадала с моей, но, глядя на его одинокую фигуру на фоне окна и быстро тлеющую сигарету — трубка отбыла в Париж с остальным нашим багажом во имя обманного манёвра — меня охватило желание просто его обнять. Этот мой порыв был остановлен звучанием его отстранённого голоса, по которому я понял, что мысли моего Холмса витают далеко, а в своей бессоннице мы разделены настолько, насколько были бы в царстве Морфея, где каждый пребывал бы в мире только ему известных снов.       — Импактное событие, — вдумчиво проговорил Холмс, глядя на звёздное небо. — При столкновении двух небесных тел образуется кратер, углубление в месте соприкосновения, которое учёные, наделённые вашей поэтической склонностью, называют «звёздной раной».       — Браво, Холмс, вы явно расширили свои знания об астрономии с тех пор, как узнали о том, что Земля вращается вокруг Солнца.       Я смотрел на тёмное небо усеянное звёздами, встав за его плечом, и оно казалось мне картиной в оконной рамке.       — Если моей встрече с профессором Мориарти суждено случиться, то наше столкновение не оставит звёздных ран. Величина тел одинакова, так что ударная сила обратила бы нас в космическую пыль.       — Не говорите так, будто мечтаете об этом! — Я подумал, что в таком случае, звёздная рана досталась бы мне, как малому спутнику большого небесного тела, обращённого в пыль. — Вы потому и не спите?       — Не сплю я потому, что не понимаю, как можно отдыхать от отдыха. Наше праздное времяпрепровождение только способствует накоплению сил.       — Почему мы никогда не делали этого раньше?       Не было нужды уточнять, что я спрашивал о совместном путешествии. Мы знали и чувствовали друг друга достаточно хорошо, чтобы не говорить лишних слов. Холмс плавно развернулся ко мне и его изучающий взгляд скользнул по моему растерянному лицу, на котором, я допускаю, даже в сумерках он мог обнаружить также выражение мечтательности. Вот сейчас он прочтёт по одному моему взгляду все те глупые мысли о вечном побеге, в котором мне виделся выход для нас двоих.       — Прошу вас, Ватсон, оставьте этот пагубный способ мысли, что формирует в вашей голове вопросы рода «что было бы, если». Теория вероятности не терпит прошедшего времени, в прошлом она бессильна, ведь уже известен конечный результат, — сказал Холмс так тихо и спокойно, словно наш вопрос, не имеющий и не требующий ответа, давно набил ему оскомину.       Его тонкая рука взметнулась к моим губам и поместила между ними недокуренную сигарету. Этот жест обличал степень нашей близости сильнее, чем так и не разделённая кровать.       Холмс вернулся в постель, а я выбросил сигарету, так и не затянувшись, и закрыл окно, чтобы не дать холоду поселиться в нашем номере. Закрыть окно… тогда это был уже единственный доступный мне способ не дать Холмсу замёрзнуть.

***

      Холмс сделал всё для того, чтобы я воспринимал эту поездку как отпуск и мог в полной мере наслаждаться отдыхом. Но как я мог сделать это, видя, что он не разделяет со мной этой безмятежности и постоянно находится на взводе, хоть и старался не подавать вида?       Для меня все отдыхающие были на одно лицо. Француз ли, германец ли, каждый человек, которого волею судьбы или здоровья занесло на целебные воды Лейкербада выглядел расслабленным и беспечным, а такое состояние растворяло в себе все национальные и сугубо личностные черты, сглаживало их. Да и мы с моим дорогим другом, лишённые громоздкого багажа и зарегистрированные в гостинице под чужими именами, достаточно обезличили себя. Однако Холмсу так не казалось. Он пристально всматривался в лицо каждого встреченного нами прохожего, и в каждой с треском сорвавшейся с дерева ветке, в каждом скатившемся с горы валуне усматривал чей-то злой умысел. Он всеми силами пытался скрыть от меня своё беспокойство о нависшей угрозе, которая, как ему казалось, следовала за ним по пятам.       Несмотря на воодушевленные рассказы Холмса о его великоразумном противнике, я не мог до конца поверить в ту опасность, которую представлял из себя профессор Мориарти, как и в его превосходство над Шерлоком Холмсом. Даже спустя столько лет знакомства само существование моего друга казалось мне непостижимым феноменом, так что я просто не мог представить, что во Вселенной осталось место для ещё одного, подобного ему экземпляра. Немалую роль в этом сыграла и вера в торжество справедливости, мечом которой мне всегда виделся сам Холмс. Когда спустя четыре дня с нами не случилось ничего дурного, я позволил себе не сомневаться в его победе, тем более что, как утверждал сам Холмс, он долгие месяцы работал над делом Мориарти, и плоды его трудов должны были проявиться уже в грядущий понедельник. Мне жаль было того времени, что друг проводит в путах своей настороженности. Я не смел надеяться, что нам однажды выпадет случай побывать в таком чудесном путешествии, не говоря уже о том, чтобы мечтать о его повторении. Для полного счастья мне тогда не хватало только участия милого Холмса. Мне так хотелось, чтобы он разделял то спокойствие и наслаждение этим коротким отрезком жизни, к которому сам призвал меня в первый же день нашего приезда, что я решил прибегнуть к маленькой безобидной хитрости.       Я подумал, что Холмсу пойдёт на пользу небольшая изоляция в месте, где ему попросту нечего будет анализировать и, следовательно, опасаться. Для этой цели я выбрал турецкую баню, которая не пользовалась в Лейкербаде популярностью, поскольку не выносила конкуренции термальных источников. Кроме того, обстановка хамама должна была вызвать у Холмса приятные воспоминания о наших посещениях такой бани в родном Лондоне, во времена, когда беззаботность и беспечность ещё не были для нас непозволительной роскошью.       Местная турецкая баня удивила меня своей миниатюрностью, здесь не могло бы уместиться много посетителей. Круглый мраморный лежак под куполообразным потолком занимал почти всё пространство, а кроме него в помещении оказалось только шесть каменных скамеек. Это заведение явно было рассчитано на тоскующих по дому сибаритов, которые хранят верность привычным развлечениям, не покупаясь на уникальные достоинства курорта. Эта теория нашла своё подтверждение в слишком широкой улыбке банщика, который поприветствовал нас с несколько навязчивым энтузиазмом, который мне пришлось остудить отказом от его услуг.       Когда мы с Холмсом получили традиционные полотенца в красную клетку и деревянные сандалии, я на далеко неидеальном немецком объяснил этому человеку, что в его умениях массажиста мы не нуждаемся, поскольку я доктор и сам смогу позаботиться о своём спутнике-пациенте. На вопрос о том, кто же позаботится о самом докторе, я сделал вид, что мой словарный запас исчерпан, я не понимаю, о чём речь, а задержка меня утомляет. К моему счастью, Холмс только тихо посмеивался в кулак, наблюдая за этим спором.       Когда мы оказались наедине, во влажно-тёплом помещении бани, я опередил саркастические замечания Холмса собственной колкостью.       — Надеюсь, вы не возражаете? Ведь вы не можете поспорить с тем, что никто не знает вашего тела лучше, чем я?       В ответ мой милый друг засмеялся так легко и задорно, что моё сердце сжалось от сожаления. Неужели наша близость осталась в таком безвозвратном прошлом, над которым только и осталось, что посмеяться?       Холмс послушно забрался на круглый мраморный лежак и расположился в самом его центре, поскольку его рост не позволял разместиться иначе в этих сувенирных условиях. Ввиду своей худобы, высокого роста и белой, не знавшей солнца кожи, лежащий на банном камне под купольным потолком Холмс показался мне нефилимом** на алтаре жертвоприношения. Тёмные кудри усиливали сходство, а клетчатое полотенце сводило его на нет. Взобравшись вслед за ним, я стоял на обогретом мраморе на коленях, словно молящийся этому телу, что воистину стало моим культом.       Холмс доверился мне без пререканий. Я наклонил керамическую чашу и струйки тёплой воды побежали по его спине, огибая острые выступы лопаток, как горные ручьи омывают скалы. Я пропитал варежку из верблюжьей шерсти душистым эвкалиптовым мылом и принялся нежно растирать вверенное моим заботам тело. Толстая ткань варежки не позволяла мне ощутить его нагую кожу собственной кожей рук, и это стало к лучшему. Услужливая память сразу же нарисовала картины давно прошедших дней, а мои врачебные чувствительные руки, казалось, и так помнили каждый дюйм этого живого мраморного изваяния, словно вышедшего из-под резца Микеланджело. Только россыпь милых родинок и вовсе не холодность бездушного камня напоминали о горячей крови этой скульптуры. Несмотря на мнимую покорность, Холмс не мог расслабиться под моими массирующими прикосновениями. Быть может, эта простая процедура будила в нём те же воспоминания, что будоражили и мой рассудок. Однако все мои действия должны были служить исключительно для его умиротворения, мне хотелось его успокоить, а не пробуждать в нём неуместное в данный момент вожделение. Какое бы стремление не испытывало моё собственное тело, как бы его не влекло к объекту моего поклонения, я пытался усмирить бунт моей плоти. Но если бы и Шерлок испытывал подобные терзания, нам вдвоём справиться было бы затруднительно. Я ни за что не посмел бы оскорбить его, уделяя ему место любовника, второе место, в то время как он всегда был моим единственным, а теперь стал неприкосновенным.       Тонкая атласная кожа не могла утаить напряжения в мышцах. Я скользнул рукавицей от позвоночника к плечам — в которых Холмс будто пытался упрятать голову — оставляя пенный след вдоль такой родной спины. Растирания не помогали избавиться от напряжения, что, казалось, сковало Холмса только больше, нежели когда мы переступили порог бани. Тогда я сбросил мыльную варежку и принялся разминать пальцами его сжатые плечи, не удержавшись от того, чтобы задеть родинку, что спряталась под влажными кудрями, прилипшими к длинной шее. Холмс вздрогнул, когда ощутил на себе мои руки вместо грубой ткани, и едва заметно вытянулся, бессознательно пытаясь увернуться. В ответ на это я погладил его по спине длинным успокаивающим движением, слегка похлопывая будто встревоженного жеребца. К моему искреннему сожалению, никакими действиями я не мог добиться от него расслабления.       — Вы не доверяете мне? — тихо спросил я, смывая чистой водой сгустки пены с его по-прежнему напряжённой спины.       Холмс огорчённо вздохнул, когда я посмел нарушить тишину.       — Если бы я мог доверять себе так же, как доверяю вам… — виновато пробормотал мой милый друг.       Значение этих слов взволновало меня настолько, что я уже готов был предать оказанное мне доверие, покрывая поцелуями его влажную спину, избавляя от полотенца скрытые под ним упругие бёдра… Вместо этого я смочил пальцы в чаше с водой и осторожно притронулся к его пульсирующим вискам массирующими движениями, желая таким образом избавить моего Холмса от тягостных мыслей.       Это действительно помогло моему другу прийти к расслаблению. Тогда я вернулся к беззащитно нагой спине, чтобы провести ребром ладони вдоль гибкого позвоночника. Спустившись к пояснице, я надавил на неё основанием ладони и увидел, как дрогнули его пальцы на покоящихся вдоль тела руках. Холмс издал тихий вздох. К счастью, лёжа на животе он не мог видеть моего лица. Я помнил, каким чувствительным был этот участок его спины и как одно невесомое прикосновение заставляло его изгибаться, подавляя тихие стоны. Горячие воспоминания подпитанные душным банным паром лишали способности дышать, и не успел я мысленно сравнить баню с газовой камерой, как Холмс поспешил озвучить это.       — Помните, Ватсон, как я рассказывал вам о деле москательщика, который убил жену и её предполагаемого любовника, заманив их в комнату, через отверстия в стенах которой заполнил её газом? — произнеся эти слова, Холмс тут же сорвался с места, придерживая полотенце. — Мраморный лежак, скамейки и даже пол… Под всем этим скрывается целая система из труб, которые подают пар, но если кому придёт в голову использовать их иначе…       Холмс быстро переступал с ноги на ногу, потому как забыл повторно надеть сандалии и топтался по горячему полу. От его скованности не осталось и следа, на щеках горел румянец, а влажные кудри забавно топорщились.       — Ватсон, мы с вами находимся на идеальном месте преступления! Нас ничего не стоит усыпить, как бабочек в морилке! Давайте же выбираться из этой ловушки, в которую нас завели ваши благие намерения! Я никогда не думал, что встречу смерть в одном полотенце, да и вам, солидному доктору, она не к лицу.       Так, все мои старания пошли насмарку. Мы посетили баню, чтобы помочь расслабиться Холмсу, а когда покидали её, уже оба были напряжены.