Личное дело

***

      Происшествие в бане, пожалуй, впервые за всё наше путешествие заставило меня задуматься о серьёзности происходящего. В связи с этим я слишком бурно отреагировал, когда перед рассветом Холмс присел на мою кровать и потрепал меня по плечу, вырывая из объятий сна.       — Ватсон, проснитесь.       Его вкрадчивый голос всполошил меня не на шутку. Я уже было подумал, что враг настиг нас и устроил засаду, которую моему другу удалось вовремя заметить. Едва раскрыв глаза, я тут же нырнул рукой под подушку, где в ту ночь припрятал револьвер.       — Джон?       Холмс позвал меня по имени, что мгновенно внушило мне ощущение покоя, ведь он не обратился бы ко мне так, если бы мы не были одни.       — Что случилось? — немного сердито ответил я.       — Нам пора в путь.       — Бога ради, Холмс, ночь на дворе. Чего это вам приспичило выдвигаться в такую темень?       — Хочу показать вам долину Далаталь. Природу, в отличие от человека, одиночество только украшает, а потому выдвигаться следует уже сейчас, пока другие отдыхающие довольствуются сном.       На сборы не могло уйти много времени, потому, как вы помните, что путешествовали мы налегке. И то Холмс не стал дожидаться, пока я приведу себя в порядок. Когда я, зевая, спустился во двор, то увидел, что он уже восседает на бурой лошади, сохраняя гордую осанку, и отчитывает проводника за то, что третья кобыла, на которую взгромоздили поклажу, подкована хуже, чем лошади, приготовленные для нас. Когда мой невозможный друг успел организовать всё это, ума не приложу. Проводник, которого, судя по всему, Холмс поднял на ноги ещё раньше, чем меня, что-то втолковывал придирчивому клиенту, но тот совершенно его не слушал. Он пренебрежительно поглядывал сверху вниз на этого, как казалось по его виду, надоедливого человека, а конь под ним пофыркивал, раздувая большие ноздри, чем отлично выражал настроение своего седока. Когда я приблизился к ним, проводник довольно резким и грубым жестом сунул мне в руки путеводитель и пожелал приятного путешествия в компании этого несносного джентльмена. Конь Холмса уже во всю бил копытом, выражая его нетерпение. Как я выведал позже у самого Холмса, он обидел проводника своим отказом от путешествия с группой, которая должна была отправиться в путь ближе к полудню. Друг мой решил, что здешние виды не требуют комментариев экскурсовода, а он сам не нуждается ни в чьей компании, кроме моей скромной персоны.       Путь к долине пролегал через горный коридор, и вид покрытых снегом вершин только усиливал ощущение предрассветного холода. Холмс оказался прав — других сумасшедших путников нам не встретилось, как был прав и в том, насколько прекрасна природа в своём пробуждающемся девственном виде. В это время года птицы пели не умолкая даже ночью, а с первыми лучами солнца трели становились воистину райскими песнопениями. Рассветные лучи рассеивали белую дымку ночного тумана, чтобы явить нам буйство альпийских первоцветов, из всего разнообразия которых я знал только лиловые крокусы и мелькавшие кое-где миниатюрные тюльпаны. С дуновениями свежего ветерка до нас доносились влажные запахи молодой листвы и пряных горных трав, которых не увидишь с высоты седла, но, потревоженные копытами наших лошадей, дали знать о себе чабрец и мята.       В недоступных солнцу каменистых местах всё ещё прятались участки рыхлого тяжелого снега, а берега шумной Далы были завалены стволами и ветвями смытых деревьев, что говорило о таянии снегов в горах.       Среди этих нерукотворных живописных пейзажей напомнила о себе вторая натура Холмса — натура эстета. Он редко воздавал должное предметам искусства, а некоторые из них и вовсе оскорблял незнанием об их существовании и нашумевшем имени творца, но шедевры природы всегда вызывали в нём неподдельное восхищение тонкого ценителя. Холмс постоянно крутил непокрытой головой и оборачивался на меня с живым блеском в речных глазах, словно убеждаясь, что я вижу всё то же, что видит он. Благодаря горному климату его меланхолично-бледное лицо обзавелось трогательным румянцем, что не могло меня не радовать.       Мы разбили лагерь только когда проголодались. Кроме припасов, сделанных Холмсом ещё в гостинице, мы купили рыбу у встреченных по пути рыбаков. Пока я разводил костёр и потрошил чужой улов, чтобы приготовить нам завтрак, Холмс, как мальчишка, носился по округе, то и дело настойчиво привлекая моё внимание к самым различным растениям и их занимательным свойствам. Швейцария — родина скрипичных мастеров, а Холмсу этот инструмент близок, так что он задался целью отыскать так называемое «дерево Страдивари», сосну, древесина которой подходит для изготовления совершенного инструмента. Мне приходилось часто окликать Холмса, когда он, забываясь, всё глубже удалялся в лес, простукивая стволы сосен и считая ветки на них, чрезмерное количество которых, по его словам, делало дерево непригодным, потому как скрипка из такого материала будет плохо резонировать. Вскоре Холмс всё же бросил эту затею, посчитав себя недостаточно компетентным в таком вопросе. Но его страсть к естественным наукам нашла своё воплощение в изучении более простых растений. Каждый найденный им вид цветка вызывал у Холмса столько восторга, как если бы он сам вывел тот или иной сорт. Это напомнило мне нашу первую встречу в морге, когда он нетерпеливо потащил меня за рукав к лабораторному столу, чтобы показать реагент, способный определять кровь, после чего хлопал в ладоши и кланялся, словно кроме меня там присутствовала обширная аудитория, внимающая его изложениям. Когда я поведал Холмсу об этой ассоциации, он смутился и предпринял попытку унять свою экспрессию, свято веря, что с того времени успел дорасти до человека сдержанного и серьёзного, чем вызвал у меня приступ искреннего смеха.       Весь день мы неспешно продвигались в направлении перевала Гемми, любовались захватывающими дух картинами, а к вечеру стали присматривать место для ночлега. В этом вопросе Холмс полностью полагался на меня, только пожелал, чтобы место не было слишком открытое. Я, имея военный опыт, и сам никогда бы не поставил палатку на продуваемой всеми ветрами поляне, к тому же мы непрестанно помнили о нависшей над нами угрозе преследования врага.       Мы занимались только тем, что заботились о благоустройстве своего временного жилища, как это делали первобытные люди: следили, чтобы огонь в костре не погас, а палатка была закреплена так, чтобы могла выдержать порывы ночного ветра. Расседлав лошадей, мы привязали их к ближайшим деревьям, где росла сочная весенняя трава. Пока окончательно не стемнело, мы поднялись в горный лес за сушняком для костра и натаскали его с запасом, чтобы можно было погреться и приготовить ужин. Лёгкие разговоры перемежались уютным молчанием, и только в смехе, если во время него наши взгляды встречались, можно было увидеть, кем на самом деле приходились друг другу два одиноких путника. Дружба удерживала нас рядом, но по-настоящему вместе мы могли быть только как любовники. И мне хотелось быть вместе. Один из любительских талантов Шерлока Холмса — делать меня живым только одним своим присутствием. Признаюсь, свобода вскружила мне голову и освежила душу настолько, что я снова посмел мечтать о нём. Удивительно, но эти грёзы не прорастали из воспоминаний, а были навеяны идиллией настоящего момента. Пресытившееся покоем сердце застучало о рёбра, как заключённый о прутья тюремной камеры с требованием свободы.       Холмс владел собой куда лучше, чем я. Может, потому, что ни на секунду не забывал о нависшей над ним опасности, а может, его сдерживал наш договор, который он заключил сам с собой, говоря от моего имени. Я тоже не мог позволить себе нарушать его равновесие своими захлестнувшими чувствами, от которых нам уже несколько лет не оставалось ничего, кроме горького послевкусия.       Очевидно, я слишком громко молчал о своих желаниях, потому как мой нежно любимый друг стал чаще хмуриться и ответно молчать, спотыкаясь о признаки моей сдержанности, в чём бы они не выражались.       Близилась ночь, мы с Холмсом сидели у костра, и уют нашего молчания сгорал с таким же треском, как дотлевали смолистые сучья. Никто из нас не мог сказать, что пора отправляться ко сну. Пусть в молчании, но мы вели себя как два вежливых до нелепости джентльмена, пропускающих «даму» вперёд. Ведь светло-жёлтая брезентовая палатка служила нам одновременно и домом, и постелью, в которую нам нельзя было отправляться вместе. Так мы и сидели, пока окружающую нас природу, которой невозможно устать любоваться, не поглотила ночная тьма. Мне оставалось смотреть только на пляшущие языки пламени или же на Шерлока, но от огня не делалось так жарко, так что я выбрал объектом своих наблюдений костер. Холмс же предпочёл буравить взглядом меня.       — У нас всегда будет камин, — беспечно произнёс я, когда мысли перенесли меня в гостиную на Бейкер-стрит.       Тишина между нами на мгновение усугубилась, будто мы оказались в вакууме, где нет места звуку или движению. Затем Холмс так резко взметнулся и зашагал прочь, и я решил, что он устал от меня и не хочет больше терпеть этого гнетущего молчания. Моё суждение оказалось весьма субъективным, потому как Холмс остановился в паре шагов за кругом света, обеспеченного нам костром, вытянул шею, и чуть ли не привставая на носочки, вгляделся в темноту. Его мысли до того были заняты профессором Мориарти, что я невольно стал искать взглядом третью миску, чтобы проверить, не отужинал ли с нами его враг.       Я уверен, даже его зоркий глаз не мог выцепить ничего в той кромешной тьме, но Холмс вернулся с караула вполне довольный собой. Он бросил на меня короткий взгляд и устремился к палатке. Даже пожелание спокойной ночи казалось тогда неподъёмным грузом для наших онемевших языков, так что я не надеялся его услышать.       — Вы правы, это чувствуется по-другому, — вдруг сказал Холмс, и я не сразу понял о чём речь.       У моего друга была привычка отвечать на что-то, чего он не удостоил ответом ранее, вот только я не мог так долго удерживать в голове собственные слова. Холмс остановился у входа под полог и, не поворачиваясь ко мне, продолжил:       — Мне много где доводилось побывать в связи с расследованиями, но в памяти не задержалось почти ничего, что не относится к самим делам. Это путешествие, разделённое с вами… — Холмс замолчал, после чего повторился: — Это действительно ощущается иначе.       Когда он скрылся за брезентом палатки, я вспомнил слова, на которые Холмс мне ответил. «Почему мы никогда не делали этого раньше?» В гостинице, когда Холмс разглагольствовал о столкновении небесных тел, мне показалось, что ему чужды подобные размышления, и вот он опровергнул это.       Я остался сидеть у медленно догорающего костра, время от времени прикармливая огонь сухими ветками. Если бы Холмс спросил меня, намерен ли я вообще спать, я бы ответил, что лучше будет одному из нас быть начеку, а роль сторожевого пса мне подходит куда больше, чем ему. Но друг мой беззаботно отошёл ко сну, а холод горной ночи быстро напомнил мне о собственном отличии от сторожевой собаки.       Когда я вошёл в палатку, Шерлок уже спал, повернувшись спиной к моему спальному месту. Я прилёг рядом, поверх спального пухового мешка, не заботясь о том, чтобы согреться, и оставив последнюю надежду на сон. Ветер колыхал тряпичные навесы палатки, а я задумался над тем, что мечты никогда не исполняются тем образом, который мы себе представляем. Судьба, если вдруг и проявит добродушие или даже жалость, то исполнит желание по-своему, сохраняя только его суть и никогда не воплотит его своевременно. Ведь именно об этом я мечтал? Провести ночь в одной постели с запретно любимым мною другом? И пускай под нами не мятые простыни, а мешковина на сырой земле; пускай мы засыпаем не сморённые страстью, а только потому, что наступила ночь; пускай мы легли в эту совсем неудобную постель не вместе, но моё желание можно считать сбывшимся. Эта долина, палатка, спасающая от ветра, но не от холода, и повёрнутый ко мне спиною Шерлок — моё запоздалое горькое счастье. И я заявил право на этот щедрый подарок судьбы, придвигаясь ближе к моему милому другу, чтобы его обнять. Точно как сам Холмс не заботился о тишине своих движений в гостинице, так и я не стал церемониться, потому что знал — он не спит. Я крепко прижался к нему всем телом, обвивая холодной рукой тихо вздымающуюся грудь, и не мог прочувствовать биение сердца из-за слоёв одежды и одеяла, которое я не откинул, чтобы сохранить своего Шерлока в тепле. Это совсем иначе, чем прислоняться кожей к коже, но голодный будет радоваться хлебу так, как, будучи когда-то сытым, смаковал десерт. Холмс лежал неподвижно, но не старался казаться спящим. Я не мог этого видеть, но в памяти, а точнее сказать, в фантазии, я вижу его широко распахнутые глаза и их загадочный туманный взгляд, доселе не поддающийся моему толкованию. Я не ждал от него ответного объятия, мне вполне хватило бы того, что Шерлок позволит прижаться к нему. И он позволил. Так исполняются желания.       Как же приятно было проснуться от щекотной ласки кудрей по подбородку, когда замёрзший под утро Шерлок в поисках тепла уткнулся лицом мне в шею. До чего умилительно было слышать тихое сопение и ощущать на собственной коже тёплое дыхание при каждом его выдохе. Такое утро хотелось продлить до самой ночи, и то только затем, чтобы его повторить. Так я и лежал, вкушая сокровенную сонную близость, боясь пошевелиться, ведь любое моё движение непременно потревожило бы сон Шерлока, и тогда он немедля вырвался бы из моих объятий, чтобы надеть убогую маску отчуждения. Только я подумал об этом, как мне вдруг до смерти захотелось увидеть, каким было его лицо во сне. Ведь сон — одно из двух состояний, в которых Холмс не мог контролировать своего тела. Я отпрянул совсем чуть-чуть, а он сонно повёл носом вслед за моей отдалившейся шеей, но не проснулся. Сердце тихо запело осознанием, что Шерлок чувствует себя в безопасности в моих руках, потому как прежде он реагировал на каждый шорох. Каким же он был близким и простым. Беззаботность разгладила родные черты, смывая годы с его прекрасного лица. От юноши, только вступившего в пору молодости, Холмса в тот момент можно было бы отличить только по мудрому острому взгляду, но выразительные светлые глаза скрывались под едва заметно подрагивающими сонными веками. Не успев ещё мысленно поблагодарить судьбу за этот случайный подарок, я алчно возжелал большего.       Я ещё не осознал своих действий в полной мере, когда губы сами потянулись к его виску, застенчиво прикрытому от моего поцелуя непослушным завитком волос. Мои губы оставили печать и на родинке над рыжеватой бровью. Холмс слегка нахмурился сквозь сон, не изъявив, однако, желания пробуждаться. Сцеловывая гордость с острых скул, я, пожалуй, впервые проникся к нему пониманием. Мне вспомнилась та ночь, последняя наша ночь, имевшая место более года назад, когда Холмс не позволял мне отвечать на его ласки. Мне вдруг стала понятна необходимость этой односторонности (надеюсь, никому и в голову не придёт сравнить это с безответностью или, упаси боже, с насилием). Я ни в коем случае не хотел разбудить Холмса своими поцелуями. Этой односторонностью я, как и он когда-то, уделял ему место жертвы в нашей преступной связи. Каким бы диким не показалось постороннему такое поведение, но это был единственный способ взять на себя всю вину и ответственность за то, чего желали мы оба, и что не было позволено ни одному из нас. Под очередной невесомой лаской Шерлок издал тихий вздох, не потрудившись потом сомкнуть свои необыкновенные уста. Как я мог отказать себе в этом? Мягкие губы Шерлока лениво шевельнулись, когда я осмелился украсть у него поцелуй. Одно соприкосновение языков, и на место стыда пришла неистовая жадность, требующая у сонных губ насыщения. Стоило мне дать волю рукам, как Холмс тут же яростно вырвался из моих объятий, словно пробудился в сей момент. Его взъерошенный недоверчивый облик больно полоснул мне по сердцу. Ведь только что его тело было податливо-расслабленным, а теперь он забился в угол палатки и вперился в меня чужим предостерегающим взглядом. Мы уставились друг на друга в немом напряжении. Глядя на то, до чего сильно изменился Холмс при пробуждении, я мог только мысленно просить его о помиловании и милосердии.       — Шерлок, — шёпотом позвал я и протянул к нему руку, которую Холмс тут же оттолкнул.       — Перестаньте, Ватсон. Приход весны в сочетании с горным климатом дурно влияет на ваши гормоны.       Такая циничность в ответ на искренность моих побуждений заставила меня внутренне сжаться.       — Как раз напротив, — старался я прорвать его оборону. — Разве вы не чувствуете, как мы свободны здесь? Свободны в том, чтобы принадлежать друг другу без остатка?       — Свободны, — повторил Холмс и залился горьким смехом. — О, Ватсон, я даже себе не принадлежу. Я повенчан с работой, и деятельность моя не терпит измен и географических границ.       — Вам не даёт покоя мысль о нашем преследователе? Но нам удалось уйти. Посмотрите. — Я откинул полог палатки, открывая Холмсу вид на пустующий внешний мир. — Мы ушли так далеко, что в радиусе десятка миль нет ни души!       Холмс только утомлённо вздохнул и протиснулся мимо меня, чтобы выйти из нашего брезентового убежища. Я с сожалением последовал за ним.       — Я не поверю, что сейчас вы находитесь в страхе, Холмс!       — И правильно сделаете!       — Так в чём же дело?       — Как я уже сказал, я не свободен.       — Если вы имеете в виду, что связаны обещанием уважать мою супружескую верность, то спешу избавить вас от этой договорённости.       — Вы не можете меня освободить от этого, я сам себе не могу дать свободу. Пора начать уважать собственный выбор.       На тот момент его слова заставили меня устыдиться, но совсем скоро я узнал, что друг мой говорил о его собственном выборе.       — Простите меня, Холмс. Это… боже, как это низко и эгоистично с моей стороны претендовать на что-то, когда вы уже меня отпустили. Просто… я не знал, что вы смогли.       — Я не… Чёрт, Ватсон, дело не во мне!       — Конечно, дело во мне. За что я и прошу прощения.       — Нет, это мой просчёт. Я не силён в вопросах чувств, а потому никак не мог предположить, что вы сможете любить двоих.       — О чём вы говорите, Холмс? Что значит: вы просчитались?       — Это личное.       — Нет уж, говорите или я заставлю вас сказать!       — Вы не поймёте, если я не объясню всё с начала, а потом, скорее всего, просто не захотите понять.       — Бога ради, Холмс, порой мне кажется, что понять вас — цель моего существования, так позвольте же!..       Последующий монолог был лишён привычных Холмсу театральных жестов, а сама исповедь повергла меня в такое оцепенение, что я не мог перебить Шерлока даже на тех её моментах, где мне хотелось вопить от отчаяния.       — Я — раб своей работы, я бы даже сказал, предназначения, потому что в некоторых случаях я бы отказался от дела, если бы знал, к чему оно приведёт. Но предназначение не выбирают, его исполняют вне зависимости от собственной воли. Именно из-за расследования тогда над нами повисла угроза разоблачения. Какая ирония! Чтобы уберечь нас от каторги, мне пришлось оставить убийцу безнаказанным. Чувство неисполненного долга не тревожит меня, потому как я в полной мере расплатился за своё же молчание, когда мы прекратили самые естественные для нас отношения, чтобы избежать подобной угрозы в дальнейшем. Ваша женитьба стала настоящим ударом судьбы. Не сам брак, к нему я был готов и искренне желал вам счастья, которого не смог бы дать. Вот только, не думайте, что я не помню, как, даже после окончания наших близких отношений, вы не выходили в свет, не желали встречаться ни с одной из тех дам, что сами интересовались вами. Вы как будто скорбели, и мне казалось, что вы никогда не оправитесь от нашего разрыва.       Раз уж вы настаиваете на этом разговоре, я буду честен с вами до конца, Ватсон… Джон. Я и сам не был готов отпустить вас. Сколько я ни старался воспитать в себе мысль о необходимости сделать это. Я мог сколько угодно фантазировать о том, кто будет вашей избранницей. Чаще всего я склонялся к мысли, что ею станет какая-то ваша пациентка, ведь вы тогда закрыли к себе все иные пути. Когда фантазия становилась неприятной, я малодушно обрывал её мыслью, что в последний момент я не дам вам уйти.       Жестокой затрещиной стало то обстоятельство, что себе в жёны вы выбрали мою клиентку. Так из-за своей работы я потерял вас дважды! Это особо тяжёлое обстоятельство, что мисс Морстен была моей клиенткой, заставило меня принять отчаянные меры. В конце своего рассказа «Знак Четырёх» вы подметили, как несправедливо распределился выигрыш, и что я один остался ни с чем. Но на самом деле, всё произошло совершенно правильно. То, что моя клиентка стала вашей возлюбленной, показало мне мою истинную роль. Я — детектив и должен распутывать трудные дела. Из-за неё я взглянул и на наши отношения как на дело, которое я должен решить.       В расследовании дела вашей супруги мне тоже пришлось утаить одну деталь. Вы помните, Ватсон, что между вами тогда стояли сокровища Агры, которые учинили бы разницу положений, из-за которой вы не предложили бы милой Мэри стать вашей женой. Это препятствие было не так велико, как то, что встало между нами. Устранить такое препятствие мне было по силам. Я подумал, что с вас достаточно и одной несчастной любви. Сокровища Агры, мой милый Ватсон, не утонули на дне Темзы. В «Знаке Четырёх» вы написали, что Джонатан Смолл высыпал драгоценности в реку, потому что это я вам об этом сказал. Своими глазами вы видели только пустой ларец, который доставили к мисс Морстен полицейские. Смолл выбросил в реку только ключ, алчность не позволила бы ему расстаться с проклятыми дарами Агры. Видимо, он таит надежду на второй побег из заключения, раз пошёл на такой обманный манёвр. На «Авроре», Ватсон, находилось два сундука, пустой мы тогда забрали с собой. Если вы помните, низ, стенки и крышка были на две трети железными, это было сделано для того, чтобы мы раньше времени не заподозрили, что ларец пуст. Ведь если бы мы заподозрили это раньше, то обратили бы внимание на рыбацкие сети на той болотистой низине, в берег которой уткнулась «Аврора». Их там быть не должно — не рыбное это место, кроме того, труднодоступное. Как и не должен был Смолл пытаться бежать, имея одну деревянную ногу, да и ещё бежать на островок, со всех сторон окружённый водой. Этот человек не был трусом, он просто боролся за то, что считал своим по праву. Когда катер причалил к берегу, Смолл сбросил сундук с сокровищами в реку, предварительно окутав его рыбацкими сетями, а на берег вышел не ради побега, а только затем, чтобы привязать эти сети к ветвям дерева. Конечно же, это не укрылось от меня. Как детективу, мне было легче умолчать об этой детали, чем в случае с латинским слугой. Ведь убийца всё равно оказался за решёткой, а, поддерживая его версию об утрате сокровищ, я получил возможность решить ещё и наше личное дело. Но как человеку… человеку, который безнадежно вас любит, мне нелегко было принять такое решение и умолчать о своей добродетели. Я позволил вам считать сокровища утраченными, чтобы это не встало на пути к вашему семейному счастью, но, как вы помните, прислал по образцу каждой драгоценности в подарок на свадьбу. Как вы помните, мой подарок запоздал и попал к вам только перед свадебным путешествием. Так вышло потому, что, несмотря на месяц приготовлений, я всё ещё не мог поверить, что вы действительно оставите меня. Я выслал вам драгоценности в глупом необузданном порыве ревности. Дал вам намёк на то, что я сделал, ведь, чёрт побери, Ватсон, невозможно достать сокровища со дна реки, если они не хранятся в сундуке, да и в противном случае это было бы более чем затруднительно! К счастью, вы ничего не заподозрили, поскольку были озабочены моим скверным состоянием. Вот так, Ватсон, я и решил наше личное дело. Мэри очень достойная женщина, ведь только такая женщина и могла излечить вас от меня. Но я никак не мог ожидать, что вы сможете любить двоих. Видно, у вас слишком большое сердце.       — Я… — От этого признания у меня голова шла кругом. — Я тоже там был!       Эти единственные слова, которыми я попытался напомнить Холмсу о том, что я вполне самостоятельная личность, отвечающая за собственные решения, выбор и поступки.       — Разумеется, вы, Ватсон, были одним из главных участников этого сложного дела.       — А вы, Холмс, стало быть, считаете себя лицом посторонним, судьёй, вершителем судеб?!       — Ватсон, вы кричите…       Птицы, сорвавшиеся с деревьев, выступили на стороне озвученного им факта. Я крепко сжал переносицу, чтобы обуздать подступающую истерику. То, что поведал мне Холмс, было слишком трудным для мгновенного осмысления и пробудило во мне столько противоречивых переживаний, что я совершенно не был способен мыслить ясно, не говоря уже о том, чтобы достойно продолжать разговор.       Ухватившись за голову, которая готова была треснуть от свалившегося на неё безумия, я стал медленно отступать назад, к лесу.       — Джон? — окликнул меня непривычно дрожащий голос обеспокоенного друга. Он выглядел как извиняющийся ребёнок, который не до конца понимает, в чём провинился, и этот его вид подействовал на меня как очередная пощёчина.       — Мне нужно побыть одному, — едва ли внятно пробормотал я, отступая в укрытие горного леса.       Гонимый бессвязными мыслями, я взбирался вверх по склону горы, то и дело спотыкаясь о корни молчаливых сосен. Беспомощный в том, чтобы дать определение своим чувствам, я подумал, что ощущаю себя обманутым, но всё обстояло куда хуже. Скрыв от меня правду, Холмс вовсе не лгал мне, а попросту выставил ничтожным человеком, за которого нужно и можно принимать решения; послушной собачонкой, которую хозяйка может отдать в чужие руки! Было ли в моей жизни хоть одно независимо принятое решение? Что было бы, если бы Холмс не утаил сокровищ? Страдал бы я по несчастной любви к Мэри так долго, как после нашего с ним вынужденного разрыва? Да и насколько этот разрыв был необходим? Право, теперь я думаю, что нужно было не считаться с его решением прекратить наши отношения из страха перед каторгой, но и в этом я повиновался Холмсу, хоть не был с ним согласен! Выходит, я и вправду презренная ничтожная и жалкая личность. Я злился на своего подлого друга за то, что он не отдал Мэри сокровищ, положенных ей по праву. В противном случае она не только смогла бы попасть в высшее общество, но и сыскать себе достойного мужа, вместо того, чтобы вверить свою жизнь мужчине, навеки влюблённому в другого мужчину. «Я никак не мог ожидать, что вы сможете любить двоих». Помнится мне, с каким презрением мы оба относились к клиентам, которых к нам приводили последствия супружеской измены. Ведь им была дарована возможность открыто любить одного человека всю жизнь, человека, с которым они добровольно связали свою судьбу. Из зависти мы с Холмсом искренне ненавидели людей, предающих этот дар, так как сами были лишены его. Любить двоих… Нет, я не способен на это. Любовь к Мэри — это всё та же любовь к Шерлоку, отданная в чужие руки, сколько бы я не пытался закрыть глаза на эту правду.       Чем выше я поднимался, тем тише становился мой гнев. Злость моя истощалась, и я до боли проникся поступком Холмса. И как ему только удалось соединить благородную самоотверженность с комплексом Бога?       Когда злость окончательно исчерпала себя, я привалился спиной к высокому дереву, чтобы перевести дух. Подъём по горному склону вызвал у меня одышку, и я чувствовал, как пылает лицо от гнева и физической нагрузки. Почва под ногами была покрыта мягким светлым ковром из опавшей хвои, а кое-где лежал рыхлый прошлогодний снег. Из-за плотного шатра сосновых ветвей над головой сюда мало проникало солнечного света и потому яркая альпийская весна обходила сей уголок стороной. Оттолкнувшись от сосны, которая подставила мне своё шершавое смолистое плечо, я упал на колени и зачерпнул чистого тяжёлого снега, чтобы остудить им пылающие щёки и лоб.       За всем своим возмущением я тогда упустил кое-что из того, что Холмс пытался до меня донести, но не смог сказать прямо. Одиночество — бремя гениальности, и даже если бы кто-то из нас был женщиной (что абсурдно, поскольку любовь к опасности, которая всегда была третьим партнёром в нашем союзе, совершенно не присуща прекрасному полу), Холмс всё равно не смог бы построить традиционные отношения. А также, — это скорее мой домысел, и Холмс совершенно не подразумевал этого, — но в то время, как он делил меня только с моей женой, я сам делил его со всем миром, ведь он герой, и, в первую очередь, принадлежит человечеству.       Не торопясь подниматься, я возвёл глаза к небу, прикрытому от моего взгляда колючими сизыми ветвями. Когда я оглянулся на проделанный путь, то понял, что ушёл слишком далеко, — что мы слишком далеко зашли.       — Я знаю, что вы здесь, — спокойно сказал я, поднимаясь с колен.       Нет, я не услышал Холмса по треску веток под ногами или по скатившимся мелким камням. Просто я знал, что он не отпустит меня от себя, боясь, что Мориарти может вырасти из-под снега, будто дьявольский подснежник.       — Вы ненавидите меня? — тихо спросил Холмс, выходя из-за соседнего дерева.       — Считаю самодуром, — беззлобно ответил я, покачивая головой.       — Значит, всего лишь сердитесь?       Холмс шутливо изогнул бровь, но в светлых миндалевидных глазах плескалось омрачённое печалью раскаяние. Напряжение между нами спало, открывая путь друг к другу. Мы стали сокращать пролёгшую между нами пропасть, делая несмелые шаги навстречу.       — Сержусь. На себя. Я виноват перед вами за то, что потакал вам там, где нужно было стоять на своём. Вы достойны куда более решительного человека…       — Прекратите, Ватсон. Глупо перетягивать вину, как узкое одеяло, когда никто из нас не виновен. Наша связь… Я уверен, когда-нибудь гомосексуализм будет караться только общественным мнением, а не молотом судьи. Может быть, через пару веков…       — Мы не доживём, — резко оборвал его я, и в голосе моём не было и намёка на обречённость, в нём звучал вызов. — Я должен сделать ответное признание. У меня вовсе не большое сердце, как вы сказали, Шерлок. И оно безраздельно принадлежит только одному человеку.       …На пороге смерти я буду вспоминать, как треснула под моей спиной сосновая кора, когда Шерлок налетел на меня необузданной стихией, прижимая к столетнему дереву. Вовек не забуду кристально-белого ореола вокруг разметавшей снег кудрявой головы, когда я повалил его на землю; с какой силой вжимались друг в друга наши грудные клетки, с грозящими пробиться сквозь рёбра сердцами, стремящимися к соединению.       Буду помнить его искусанные полнокровные губы, сжатые в плотную линию, чтобы по старой, ненавистной мне привычке сдерживать стоны; и как прикоснулся я к этим мученическим губам, умоляя не делать этого, ведь в лоне природы нет никаких свидетелей, нет ни времён, ни нравов. Помню, как эти сладостные стоны возвращались ко мне эхом в горах; как позволил собственным губам шептать признания в любви, которых никогда не позволял себе, боясь пообещать невозможное. Мы отдавались друг другу не только как в последний раз, но и как будто впервые, ведь никогда ещё мы не бывали так откровенны, никто не утаил от другого и единой мысли. Помню первозданную тесноту его тёплого влажного нутра, что свидетельствовала о его безоговорочной верности; как боялся отвести глаза от искрящегося взгляда напротив, предоставляя рукам исследовать наши тела по моторной памяти, которая не подвела ни на секунду. Помню вздувшиеся вены на тыльной стороне рук, когда мы до боли переплели свои пальцы, и последний поцелуй, задушенный слившимся стоном в губы друг друга, когда мы вместе пришли к первому финалу.       Трудно передать, как жаль было покидать уютную долину Далы, сворачивать палатку, в которой сбылась моя мечта, и особенно жаль было того, что палатка — слишком большой и странный сувенир, чтобы забрать его на память, но нам необходимо было добраться до деревни Мейринген до вторника, куда должны были прислать весть об операции по поимке шайки Мориарти. Мы выдвинулись в понедельник, в день, на который и было назначено это грандиозное событие, так что мой милый друг пребывал в наилучшем расположении духа. Всеми мыслями и чувствами он пребывал рядом с полицейскими Скотлэнд-Ярда, коим доверил это судьбоносное дело.       Когда мы достигли назначенного места, то поселились в гостинице «Англия», где Холмс потешил меня странным объяснением.       — Ну же, Ватсон, не огорчайтесь заблаговременно, — обратился он ко мне, когда я провожал взглядом мальчишку-швейцара, которого мы наняли, чтобы он вернул наших лошадей и поклажу обратно в Лейкербад. — Наше расположение в гостинице обусловлено тем, что так скорее можно получить почту, а вы знаете, как важно послание, которого я ожидаю.       Я смотрел на него оторопело, не понимая, почему Холмс объясняет мне вещи, о которых я и так достаточно осведомлён.       — Почему я должен огорчаться? Я понимаю это не хуже вашего, и сам с нетерпением ожидаю новостей, которые избавят вас от беспокойства, и я смогу вздохнуть полной грудью, зная, что с окончанием этого дела вы будете в безопасности!       Холмс посмотрел на меня украдкой, после чего запрокинул голову, подставляя лицо солнцу, и с озабоченным видом стал размышлять о дальнейшем развитии событий.       — Судебный процесс по такому масштабному делу обещает быть долгим, а я выступлю в нём главным свидетелем. Нужно будет вернуться в Лондон как можно скорее… — Он поглядывал на меня из-под полуприкрытых век и, похоже, заметив на моём лице какую-то дурную эмоцию, уличить меня в которой не удалось до этого, засиял торжественной улыбкой. — Но до этого, мой милый Ватсон, я позволю себе получить награду, ведь не стоит ожидать, что мои заслуги будут вознаграждены по достоинству людьми, за которых я проделал главную работу, что, в сущности, только к лучшему, поскольку так я сам выберу себе приз.       — И что же это будет? — недоверчиво спросил я, удивлённый тем, что Холмс вообще заговорил о вознаграждении.       Ему случалось быть расстроенным, когда его заслуги присваивали следователи, воруя тайно обожаемое им признание, но до наград Холмсу никогда не было дела. Друг серьёзно посмотрел на меня, после чего наклонился к моему уху, и шёпот, вопреки строгому виду, прозвучал мягко и игриво.       — Между тем, как покинуть гостиницу «Англия» и вернуться в одноимённую страну, мы с вами переберёмся в шале, где только вам останется решать, что будет длиться дольше: ночь или рассвет?       Не успел я перейти от смущения к предвкушению, как Холмс отпрянул, возвращая себе деловитый вид, и, бросив «но не стоит опережать события», уверенным шагом направился к гостинице.       Новость, которой мы оба ждали как манны небесной, вопреки этим же ожиданиям, грянула как гром среди ясного неба. Холмс держал в руках телеграмму и его возмущению не было предела.       — Они накрыли всю шайку, кроме него! Он один ускользнул! Ну, конечно, я уехал, и этим людям было не справиться с ним. Хотя я был уверен, что дал им в руки все нити... Я теперь опасный спутник. Этот человек потерял всё. Если он вернётся в Лондон, он погиб. Насколько я понимаю его характер, он направит теперь все силы на то, чтобы отомстить мне. Он очень ясно высказался во время нашего короткого свидания, и я уверен, что это не пустая угроза. Знаете, Ватсон, вам лучше поскорее вернуться в Англию.       — Вы хотели сказать «нам»? — это было скорее утверждение, чем уточнение.       Холмс ощетинился в ответ на него.       — Я знаю, о чём говорю!       — Холмс, придите же в себя! Вы сами сказали, что профессору в Лондон путь заказан. Ваша маленькая война окончена, его преступная сеть уничтожена, сам Мориарти бессилен без своих союзников. Вы просто обязаны вернуться в Лондон — теперь, когда очистили его от злых деяний вашего врага — и позволить родному городу стать вашим убежищем.       — О, Ватсон, я доверил Скотлэнд-Ярду разделаться с шайкой Мориарти, но обе организации были бы бессильны без тех, кто их направляет. Посыльные криминального гения не единожды покушались на мою жизнь, но так и не смогли довести дело до конца, равно как Скотлэнд-Ярд не смог поймать профессора, следуя моим указаниям. Чтобы решить последнюю проблему, нам с профессором Мориарти придётся сразиться один на один. Так что вам стоит отбыть в Англию в ближайшее время.       — Не бывать этому.       — Джон!       — Кажется, вы забыли, кто ваш противник, Холмс. Вы абсолютный глупец, если рассчитываете на честный поединок. Мориарти — гнусный человек, от него стоит ожидать удара в спину или снайперской пули, так что…       — Так что вам нужно поскорее меня оставить!       Я имел в виду совершенно противоположное, но Холмс не дал мне сказать, продолжив разглагольствовать:       — Вы не понимаете, Ватсон. Несмотря на свои порочные дела, профессор Мориарти заслуживает моего доверия. Моё убийство для него — личная месть, которую передают исключительно из рук в руки, и я готов одарить его смертью в ответ. Вас же он может устранить издали, как преграду. Не перебивайте! Я могу сказать, что прожил не совсем бесполезную жизнь, поучаствовал в более чем тысяче дел и стал для Лондона самым преданным дворником, очищая его от человеческого мусора. Так или иначе, я уже собирался оставить свою детективную деятельность и посвятить себя науке, так что я нисколько не пожалею, если придётся отдать жизнь, чтобы избавить мир от столь великого преступника, каким является Джеймс Мориарти. Я бы даже сказал, что это справедливая цена для уплаты, достойное окончание моей карьеры и лучший конец для ваших рассказов.       — И худший для моей жизни, — резко оборвал его я, пыхтя от бессильной ярости, ведь вся его речь звучала слишком пафосно и цинично.       Когда Холмс услышал о том, что я принял бы его гибель за собственную кончину, в его глазах промелькнул проблеск человеческой слабости, и он замолчал.       — Обо мне вы подумали? — продолжил я своё наступление, не оставляя надежды увезти его в безопасный Лондон.       — О вас и вашей жизни я подумал, когда решал наше личное дело. И не надо утрировать, что ваша жизнь также будет окончена. Езжайте домой, к жене и пациентам.       Своим острым языком Холмс прошёлся по ещё свежей ране, щедро спрыснув её ядом. Это сбило меня с толку: отношение к происходящему с холодной расчётливостью, желание умереть смертью героя, лишение меня всякой роли в этом безумии… Я не мог совладать со всем этим сразу, и, как ни странно, именно резкое желание ударить Холмса и покинуть его, заставило меня остаться. Я не должен был чувствовать себя подобным образом в такой тяжёлой ситуации, а значит, моё рассерженное состояние — чистейший продукт его манипуляций. Холмс отвернулся, как делал всякий раз, когда ожидал, что я уйду, вместо этого я сделал пару шагов к нему, чтобы сжать напряжённые угловатые плечи в знак поддержки.       — Можете даже не пытаться, Шерлок. Больше я на это не поведусь.       Он помолчал ещё с минуту, прежде чем развернуться ко мне с таким выражением лица, по которому я понял, что Холмс предпримет ещё одну попытку настоять на своём, прибегая к таким доводам, от которых хотелось инстинктивно уклоняться, как если бы в меня метали ножи.       — Подумайте ещё раз, прежде, чем открыть рот, — резким командным тоном осадил его я, давая понять, что и у меня есть роль для подобной игры, от которой я не отступлюсь.       — Нужно было оставить вас в Лондоне, — раздражённо проворчал Холмс, не оставляя защитной позы. — Ватсон, честное слово, я с вами как бедняк с золотыми часами, который не может решить дилемму — будет ли безопасней спрятать единственную драгоценность дома или носить её при себе!       — Ну что ж, мой дорогой друг, к вашему глубочайшему сожалению, я не вещь и волен делать собственный выбор. И раз уж вы не согласны ехать со мной домой, я также ни за что не соглашусь оставить вас одного в такую тяжёлую минуту.       Несмотря на то, что я понимал мотивы Холмса, всё равно не мог перестать на него злиться, так что не счёл нужным сдерживать собственную язвительность.       — Вам придётся постараться выжить, поскольку, если понадобится, я последую за вами и на тот свет, так что некому будет осветить вашу героическую гибель и она тут же утратит смысл.       Как помнят читатели моих рассказов, я всё-таки его оставил. Тогда я разразился смехом душевнобольного человека, оценивая по достоинству жестокую насмешку судьбы. Ведь от Холмса меня увёл профессиональный долг, за придание фатального значения которому я и сердился на Холмса. Когда мальчишка-швейцар примчался ко мне с письмом от хозяина гостиницы, в котором речь шла о некой англичанке, умирающей от чахотки, которая отказывается от швейцарских врачей и желает встретить смерть в компании соотечественника, первым моим порывом было броситься к пациентке. Я уже сделал пару шагов, когда тревожные мысли заставили меня остановиться. «Ступайте, Ватсон. Швейцар побудет мне спутником и проводником». Это было последнее, что я от него услышал, но ещё хуже были слова, оставленные Холмсом в предсмертной записке.       Дорогой мой Ватсон, — говорилось в записке. — Я пишу Вам эти строки благодаря любезности мистера Мориарти, который ждёт меня для окончательного разрешения вопросов, касающихся нас обоих. Он бегло обрисовал мне способы, с помощью которых ему удалось ускользнуть от английской полиции и узнать о нашем маршруте. Они только подтверждают моё высокое мнение о его выдающихся способностях. Мне приятно думать, что я могу избавить общество от дальнейших неудобств, связанных с его существованием, но боюсь, что это будет достигнуто ценой, которая огорчит моих друзей, и особенно Вас, дорогой Ватсон. Впрочем, я уже говорил Вам, что мой жизненный путь дошёл до своей высшей точки, и я не мог бы желать для себя лучшего конца. Между прочим, если говорить откровенно, я нимало не сомневался в том, что письмо из Мейрингена западня, и, отпуская Вас, был твёрдо убеждён, что последует нечто в этом роде.       Передайте инспектору Петерсону, что бумаги, необходимые для разоблачения шайки, лежат у меня в столе, в ящике под литерой «М» — синий конверт с надписью «Мориарти». Перед отъездом из Англии я сделал все необходимые распоряжения относительно моего имущества и оставил их у моего брата Майкрофта.       Прошу Вас передать мой сердечный привет миссис Ватсон.

Искренне преданный Вам Шерлок Холмс

      Ужас сковал меня, а недоверие грызло моё оцепеневшее тело. Содержание записки неприятно отдавало нашим последним спором, в котором я не поверил в искренность ни единого слова Холмса, но кто посмеет оспорить речь покойного? Вопреки головокружению и нервной тошноте, я пытался тщательно изучить письмо на предмет секретного шифра, который я мог бы разгадать. Это не могли быть его последние слова мне. Холмс написал то, что я мог бы передать людям, но ни слова не было сказано лично мне, ни единого слова, после которого я мог бы почувствовать, что мой Шерлок действительно мёртв. Ну, конечно, он не доверился бы бумаге, которая могла попасть не в те руки, не мог подвергнуть меня опасности, простившись со мной в речах, которые были бы под стать нашим отношениям. Проклятье!       В тот момент я запер свои чувства в серебряном портсигаре Холмса, в котором он и оставил мне прощальное послание, и сунул их в карман, чтобы предаться отрицанию. Я предпринял жалкую попытку применить метод Холмса, чтобы найти, а точнее, изобрести версию, как он мог избежать гибели. Я цеплялся за всё возможное и невозможное, вплоть до сущей нелепости, ползал по узкой тропинке и бормотал небылицы, пока не услышал за спиной перешёптывания полицейских, в которых один сказал другому, что у доктора шок. Помню, как стоял над пропастью, вглядываясь в адский котёл пенистого дна водопада, пытаясь прорваться сквозь шум воды выкриком его имени; как сделал вид, что держу себя в руках, перед полицейскими, чтобы те оставили меня в покое, а потом бродил по берегу реки, молясь воде, словно язычник, чтобы она отдала дорогое мне тело. Я звал его, перекрикивая бурлящие потоки, и мне даже чудился его голос в ответ. В конце решил, что не стану верить в его смерть, не имея на то доказательств. Шерлок Холмс ведь никогда ничего не принимал на веру.