Личное дело

             Я сидел на краю своей койки в гостинице «Англия» дожидаясь рассвета, откуда меня должен был забрать экипаж и отвезти на поезд, с которым мне надлежало вернуться домой. Я даже не предпринял попытки лечь спать в ту ночь. Ещё с вечера, усевшись на кровать, я то и дело перечитывал прощальную записку Холмса. И даже когда сгустились сумерки, смешивая чёрные письмена с темнотой, я не мог заставить себя оторваться, чтобы зажечь лампу. Мне не нужно было видеть, я уже выучил каждое слово, наклон каждой буквы наизусть. Ужасно хотелось курить, но я не смел притронуться к паре сигарет, что Шерлок оставил в портсигаре вместе с письмом. Не мыслилось, чтобы то немногое, что мне от него осталось, превратилось в пепел и осело в лёгких, которым и так с великим трудом давался каждый новый вздох.       Так я и просидел до самого утра, пока швейцар не постучал в дверь моего номера, чтобы оповестить, что экипаж уже прибыл. Я рассеянно кивнул и поднялся на ноги. Бессонная ночь и пережитый стресс напомнили о себе головокружением. Я забрал свой единственный багаж: портсигар Холмса, револьвер, что так и не сослужил мне службу, когда это было нужнее всего, и его письмо, которое теперь отяжеляло нагрудный карман сюртука, равно как само изнывающее сердце отяжеляло грудную клетку.       Кучер не спустился с козел, чтобы открыть предо мною дверь, но я не обратил и малейшего внимания на эту оплошность. Даже если бы он отсутствовал вовсе, а экипаж катился сам собой — я не нашёл бы в себе сил удивиться. Мне было всё равно. Как не было дела и до живописных пейзажей, которыми я так по-детски искренне восхищался по пути в Мейринген. Смерть моего любимого Холмса словно погасила Солнце, а во тьме весь мир лишь холодное тёмное пятно. Я даже не смотрел в окно, чтобы попрощаться с краями, которые одарили меня самыми лучшими воспоминаниями и величайшей трагедией, хуже которой мне уже не доведётся пережить. Мой взгляд был направлен на сиденье напротив, туда, где полагалось сидеть Холмсу. Я должен был увезти его в Лондон, пока не сделалось слишком поздно. Должен был…       Такие как он, не умирают. Это невозможно. Я клянусь, что ощущал его присутствие — его, не призрака, — чувствовал до вздыбленных на руках волосков. Каждый раз, когда экипаж подскакивал, проезжая по извилистой дороге, я принимал это за знак и выглядывал из окна, жадно всматриваясь вдаль, чтобы увидеть там до боли знакомый силуэт. Отчаяние прикрыло мне веки и я провёл остаток пути в той непроглядной тьме, которая обещала следовать за мной и после того, как я раскрою глаза.       Экипаж вскоре остановился. Пусть я и потерял чувство времени, но даже при этом понимал, что мы не могли прибыть к вокзалу за такой короткий срок. Вид из окон экипажа послужил тому подтверждением, мы остановились в какой-то деревне. Я подумал, что могло что-то случиться с лошадью. Кучер покинул своё место, открыл предо мною дверь и встал за ней.       — Деревня Розенлау, доктор, — объявил он так, будто это и был пункт назначения.       Голос кучера хрипел, словно он накануне на пару со мной срывал голосовые связки в криках у водопада. Я возмутился таким же осипшим голосом:       — Вы, верно, что-то напутали. Мне нужно на вокзал, а он находится в совершенно противоположной стороне. Из-за вашей оплошности я опоздаю на поезд!       — В таком случае, вам лучше будет снять шале и переночевать здесь.       Дрожь пробрала моё тело, когда голос кучера изменился, и я, наконец, узнал этот глубокий бархатный тембр.       — Я обещал вам, Ватсон, что перед возвращением в Лондон, мы позволим себе такое удовольствие.       Дальше я ничего уже не слышал, потому как упал в обморок, что хорошо, потому что, видит Бог, это могло обернуться для меня настоящим сердечным приступом.       Очнулся я уже в деревянных стенах маленького деревенского домика, и Шерлок, сидящий у постели, к превеликому облегчению, не оказался сном. Я первым делом ухватил его за руку, чтобы удостовериться, что я не утратил рассудок и что он не исчезнет, как видение. Но вот же он, цел и практически невредим. Он уже избавился от парика, в котором предстал предо мной в образе кучера и в котором, однако, больше походил на судью; перчатки, которые призваны были скрывать избитые костяшки пальцев, теперь лежали на прикроватном столике; лицо Холмса, приняло устрашающе бледный оттенок, что только подчёркивало образ мертвеца, но его живое выражение отогнало эти дурные мысли. Шерлок был взволнован так, будто это он увидел во мне призрака, а не сам воскрес для меня из мёртвых.       — Живой…       Единственное слово, которое мне удалось произнести и смысл которого так радовал меня, отразилось на лице Холмса выражением подлинной муки.       — Нет! — гаркнул Шерлок так отчаянно, что это выдало мне все его внутренние метания. — Я совершил такую глупость, что дал вам знать! Мне следовало уйти, пока вы находились без сознания, Ватсон, а лучше не являться к вам вовсе. Право, если после этого я действительно погибну, в этом будет только ваша вина.       — Почему? Что я сделал? — я уже начал было переживать, не подвёл ли Холмса каким-нибудь неумышленным поступком, пребывая в неведении.       — Вы кричали!       Сколько эмоций изливалось в тот момент, сколько волнения! Не человек, а беззащитный оголённый нерв!       — После этого вашего вопля слова о том, что крик и мёртвого поднимет, уже не будет метафорой.       Шерлока беспощадно колотило, казалось, он не только стеснялся обнажить эти эмоции предо мной, но и сам испытывал дискомфорт от того, что они взяли над ним верх. Он пытался прикрыться суровой манерой речи, но это скрывало его подлинные чувства не больше, чем лист фигового дерева прикрывал первобытную наготу.       — Я едва вынес это, когда прятался на выступе скалы, пока вы ходили внизу, разыскивая мои следы. Это причина, по которой вы их не обнаружили, — я взобрался вверх по камням. Мне пришлось бежать, я был уже по ту сторону реки…       Я придвинулся к Шерлоку ближе, желая заключить его в объятия, но ему и без того трудно было говорить, а мне так важно было услышать всё, что он должен был сказать.       — Я уже достаточно ушёл в лес, когда этот ваш душераздирающий крик настиг меня снова. Я бы счёл его рёвом раненого зверя, если бы не расслышал в нём своё имя.       Со своего же собственного позволения, остаток его признания я сохраню в секрете, чтобы оставить его только для себя. Пусть это и «Личное Дело», но Холмс, который испугался за меня настолько, что не смог действовать рационально, Холмс, который прочувствовал моё горе так сильно, что это заставило этот «ум без сердца» откликнуться на него, и то, какие слова он подобрал, чтобы выразить это, — слишком личное, чтобы делиться этим даже с бумагой, которая увидит свет только спустя пятьдесят лет после моей смерти. Его слова так тронули меня, что я даже не нашёл сил злиться на то, что изначально Холмс планировал оставить меня в заблуждении по поводу его гибели.       Не знаю, как долго мы просидели в тишине, в объятиях друг друга, в которых каждый чувствовал себя так спокойно и хорошо, как скиталец, вернувшийся под домашний кров после долгого пути. Нам нужно было время, чтобы прийти в себя, а потом оказалось, что это самое время мы теряем даром, ведь даже пережитое потрясение не стало финалом истории с профессором Мориарти.       Пока мы переводили дух, Холмс не сказал ни слова, истощённый своей исповедью в истинно человеческой отзывчивости, так что вскоре меня вновь охватило беспокойство о его безопасности.       — Вам удалось одолеть профессора? Мориарти мёртв?       — Да. Профессор дрался отчаянно, мне же удалось сохранить хладнокровие и приложить немного ума в этой схватке. Я применил пару приёмов из японской борьбы баритсу, так что Джеймс Мориарти полетел в пропасть один. Когда я писал вам ту записку, то искренне верил в неизбежную смерть, она капала на меня слюной из брызг водопада. Профессор Мориарти равный и сильный противник, но я обладал преимуществом, которое стоило вовремя признать. Если бы я, обладая знанием, которое давало мне шанс выжить, не прибегнул к этим навыкам, моя смерть приравнивалась бы к самоубийству, — сказал Холмс, будто в оправдание тому, что выжил.       Но эта его ремарка зажгла во мне новую вспышку восхищения, которое я постарался утаить, чтобы его не обидеть. Шерлок Холмс имел склонность к саморазрушению — кокаин, участие в подпольных боях и затяжные приступы меланхолии раз за разом подводили меня к этой мысли. Кроме того, вспомните, как он говорил об этой схватке: он знал, что идёт на верную смерть, и стремился к ней. Так что, если мне и стоит благодарить кого-либо за то, что мой бесконечно любимый друг выжил, так это его самого. То, что вопреки всему Шерлок выбрал жизнь, перечеркнуло все пороки его многогранной и сложной натуры.       — Вы уверены, что не пострадали?       Внешне Холмс выглядел практически невредимым, если не брать в расчёт пару царапин на лбу и сбитых костяшек пальцев, так что я провёл рукой вниз по его груди, ощупывая рёбра, чтобы убедиться в полном отсутствии травм, которые могли быть скрыты под одеждой.       — Раздевайтесь, мне нужно произвести осмотр.       Холмс перехватил мою руку и предупредительно сжал её своими длинными пальцами.       — Я нисколько не пострадал, что непременно докажу вам во время осмотра всеми известными мне способами — мы здесь именно для этого — но сначала вы должны меня выслушать.       — Я весь внимание.       Холмс подошёл к буфету и взял бокалы с подноса. Из небольшого ряда бутылок, он уверенно выбрал одну и наполнил бокалы коньяком. Пришлось пренебречь знаменитыми швейцарскими винами в пользу напитка, крепость которого лучше укрепит наши расшатанные нервы. Когда Холмс передал это лекарственное снадобье мне и отпил из собственного бокала, он вернулся к важному разговору.       — Перед смертью профессор Мориарти сделался дружелюбно болтливым. Он пребывал в полной уверенности от того, что и его и моя песенка спеты, так что поведал мне о троих своих сообщниках. Сказал, что его смерть, в отличие от моей, не будет напрасной, и что эти люди продолжат его дело. С одним из них я повстречался прямо у водопада. Когда вы с полицией покинули место преступления, собрав горстку неизбежных, но ложных выводов, я остался переводить дух в расселине, а когда выглянул, чтобы спокойно расценить, каким образом мне будет благополучнее всего спуститься, чуть не попал под валун, который сбросил на меня сообщник профессора. Он всё это время наблюдал за схваткой и гибелью своего друга, так что ненависть ко мне, написанная на его устрашающем лице, могла поразить меня даже на расстоянии. Он продолжал скатывать вниз тяжёлые камни, отчего мой спуск сделался ещё более рискованным. Этот человек никак не намеревался дать мне уйти живым, но я пересёк тропинку, проходящую, как вы можете вспомнить, под водопадом и бросился в бега, оказавшись по ту сторону реки. Так что, когда я услышал ваш крик, уже не заглушаемый гулом водопада, я как раз пытался уйти от одного из сообщников профессора. Мне пришлось отрывать клочки от одежды, вытирать о них кровь и бросать по лесу, чтобы увести преследователя по ложному пути, прежде чем вернуться к вам.       — Я по-прежнему не услышал объяснения, почему вы не хотели дать мне знать, о том, что выжили.       — Потому что мне нужно ваше подтверждение моей смерти. Вы до сих пор не очнулись, Ватсон? И пропустили всё сказанное мною мимо ушей? У Мориарти осталось три сообщника, три человека, желающих моей смерти. Он не назвал имён, так что мне лучше будет оставаться мёртвым и подождать, пока эти люди проявят себя. Будучи уверенными в моей смерти, они не станут сохранять осторожность в своих действиях, и тогда мне легче будет их вычислить. Так что по возвращении в Лондон, вы напишете рассказ под названием «Последняя проблема», который окончится моей к вам запиской. В нём вы всё представите так, будто эта проблема действительно разрешилась со смертью профессора, а за её решение я заплатил собственной жизнью. Ни в коем случае не упоминайте о последователях Мориарти.       — Погодите, Холмс. Вы только что сказали, что я должен вернуться в Лондон… один?       — Всё верно. Как я уже сказал, один из сообщников профессора видел, что я остался в живых, а потому обратно мне путь заказан. Если все трое связаны между собой, весть о моей смерти будет бессмысленной, но у меня есть основания полагать, что другие приближённые действуют за границами Англии и в той преступной паутине их связывал только паук-Мориарти. Я попытаюсь их разыскать и начну свой путь из Флоренции. Мориарти, очевидно, итальянская фамилия. Стоит прощупать родственные связи.       — Тогда мне тоже следует умереть. Как считаете, на меня могли напасть грабители и сбросить прямо из поезда?       — Вам умирать никак нельзя, Ватсон. Вам досталась роль моего главного плакальщика.       Услышав эти слова, я подумал, что смерть Холмса сотворила бы дилемму: я стал бы горюющим вдовцом при живой жене.       — К тому же после моей ваша смерть выглядела бы подозрительно, кроме того, даже если бы я и допустил такую возможность, организовать вашу правдоподобную гибель практически не представляется возможным.       — Тогда я просто исчезну. Если полицейским мой крик показался столь же душераздирающим, как вам, у них не останется сомнений, что я по доброй воле отправился вслед за вами. Вы ведь поэтому решили вернуться? Боялись, что я так и поступлю?       Я бросил это, как обвинение, что было совсем нечестно с моей стороны, поскольку ещё недавно я сам подозревал Холмса в том, что он позволил случится своей смерти.       — Нет, даже в таких обстоятельствах я склонен полагаться на ваши непоколебимые моральные принципы. Я вернулся, потому что представил, что было бы со мной, если бы вы так поступили. Это помогло мне понять ваши чувства.       После такого прямого признания Холмс залпом осушил свой бокал. Но я продолжал настаивать:       — Я так же непоколебим в своём намерении следовать за вами.       — Это дело может растянуться на годы! — Холмс поначалу повысил голос, а опомнившись, перешёл на шёпот.       — Тем более, — я пытался кричать, но из-за охрипшего голоса также получался искажённый шёпот.       — Вот поэтому мне и не стоило приходить к вам, вы просто упрямый осёл, Ватсон!       — А вы — эгоистичный наглец, который считает, что волен делать выбор за другого!       Холмс едва не задохнулся возмущением, но сумел сдержаться, сжав пальцами переносицу.       — Ватсон, вы никогда не замечали, как это неудобно — ругаться шёпотом?       Эту привычку мы выработали ещё со времён совместного проживания. Все личные размолвки озвучивались шёпотом, из-за злости больше походившим на змеиное шипение. Ещё одна прискорбная мера предосторожности.       — Вы не давали мне этого заметить, Холмс, наказывая меня молчанием, которое звучало громче любых слов и по своему эффекту ничуть не уступало крикам.       Я со стуком опустил свой пустой бокал на прикроватный столик.       Холмс отошёл к окну, чтобы задёрнуть тяжёлыми шторами яркое утро, комната сразу погрузилась в вечерние сумерки. Он расстегнул свой кучерский простой сюртук, сбросил его на стул, затем туда же отправил жилет и принялся за рубашку.       — Вы собирались приступить к осмотру, доктор, — напомнил мне Шерлок, обнажая торс.       — Ну уж нет. Решить этот спор старым проверенным методом у нас не выйдет. Не в этот раз.       — А я уверен, что всё получится. Если вы только не успели ко мне охладеть. — Шерлок забрался на кровать и напрочь лишил меня личного пространства, оседлав мои бёдра. — Тем более, что следующего раза может и не быть.       По его лукавой ухмылке и заговорческому тону я понял, что этот наглец считал, будто это должно меня раззадорить.       — Вот именно. Я не хочу… — Я не мог не отреагировать на его близость, и это на какой-то момент сбило меня с мысли. — Не хочу, чтобы это было последним разом.       Мой шёпот больше не был признаком сдержанного гнева, к нему располагала интимность момента. Не успел я заметить преисполненную нежности улыбку на родных упрямых губах, как Шерлок утопил её в настойчивом поцелуе. Мои руки сами забрались ему на спину, непроизвольно исследуя её на предмет свежих шрамов и поглаживая те немногие, с которыми были знакомы давно. Поведение Холмса опьяняло мой рассудок сильнее и быстрее, чем выпитый коньяк. С тех пор, как мы отреклись от таких отношений, нам несколько раз случалось вновь оказаться в одной постели, но то были порывы отчаяния, позволяющие утолить срочную потребность друг в друге и никогда — насладиться близостью сполна. Трижды нам случалось сливаться в объятьях, и трижды это предполагало срыв, ошибку, совершённую по недостатку выдержки, но в тот момент в шале Холмс действовал так, будто близость была естественной целью и единственно правильным решением. Своими музыкальными чуткими пальцами он уверенно прошёлся по всем значимым точкам моего тела, чем лишил меня любых словесных аргументов. Последним действенным способом напомнить о своём убеждении, было притянуть Шерлока к себе ещё ближе и не разжимать объятий, чтобы никогда с ним больше не расставаться.       — Подождите…       Мне едва удалось прервать этот пьянящий поцелуй, но это совсем не означало, что Холмс станет меня слушать. Отстранённый от моих губ, он, не теряя времени, стал покрывать поцелуями мою шею, так что я продолжил говорить только спустя пару судорожных вздохов.       — Я действительно исчезну, чтобы последовать за вами. — Я запустил руку в его кудри, чтобы заставить отстраниться от приятных для меня, но совершенно сбивающих с толку ласк. — И я буду счастлив, если после того, как мы закончим с сообщниками Мориарти, вы согласитесь не возвращаться в Лондон вовсе.       Его улыбка претила моему серьёзному тону.       — Одно только это намерение для меня важнее всех ваших поступков воплощённых в действительности.       — О, вы считаете это романтическим вздором, достойным дамских романов?       — Я считаю это последствием пережитого потрясения. Будь мы героями второсортной литературы, вы бы бросили эти разговоры и выражали бы свою радость от нашего воссоединения самым пригодным для этого образом.       Он повёл бёдрами, как бы в подтверждение своим словам, и, конечно же, моя радость была весьма очевидной, но я остался стоять на своём.       — Именно этим я и собираюсь заниматься всю оставшуюся жизнь.       Я скользнул руками вниз по его спине, чтобы смять провокационные округлости и не быть единственным, кто сбит с толку. Однако стон Холмса выражал скорее досаду от моей болтовни, чем что-либо ещё. Я снова переместил руки по его обнажённой спине вверх, погладил угловатые сильные плечи и обхватил ладонями его исхудалое лицо. Заглянув в эти удивительные светлые глаза, я искал там единодушия.       — Вы согласны на этот побег?       — Ватсон, в цивилизованном мире нет места, где наша связь была бы приемлемой, если только вы не говорите о жарких странах и диких племенах, у которых некоторые наши действия являются священным обрядом.       Тогда мне казалось, что Холмс смеётся надо мной, но он всего лишь пытался сгладить острые углы своей шутливой манерой.       — Хотя там нам не пришлось бы носить всех этих раздражающих лохмотьев.       Вполне приличная одежда удостоилась такого звания, когда Шерлок поспешно пытался меня от неё избавить. Нам часто приходилось смешивать спор и удовольствие, потому как мы никогда не располагали достаточным количеством времени, чтобы их разделять, но этот вопрос имел для меня огромное значение. Одним резким движением я опрокинул Шерлока на спину, заключая в плен руки над его головой, чтобы ничто не помешало мне высказаться до конца.       — Мы бы могли остаться здесь, в домике как этот, среди гор. Не в самой деревне, но я уверен, что в здешних краях найдётся необжитой и труднодоступный уголок.       — Что ж, полагаю, нам действительно стоит это обсудить. Лучше отпустите меня, Джон, и налейте нам ещё коньяку.       Я исполнил его просьбу, наполнив наши бокалы, но пить ещё не собирался. Мне не нужен был алкоголь для решительности, но коньяк вполне подошёл бы, чтобы отпраздновать само решение, если бы только нам с Холмсом удалось достичь согласия.       — Шерлок, вы так или иначе намеревались оставить детективную практику в конце этой истории.       К моему огорчению, внимание Холмса было сосредоточено на дне бокала, а не на мне.       — Я также готов оставить всё, что держит меня в Лондоне. Я не хочу, чтобы вы считали, что я говорю это под влиянием момента. И сразу признаюсь, что вряд ли прощу себе эту безответственность, но пусть это вас не беспокоит.       Холмс избегал встречаться со мной взглядом. Иссушив свой бокал, он плавно поднялся с постели и подошёл к занавешенному окну. В щель между шторами пробивался луч света, обрисовывая его стройный стан. Первые слова Холмса дали мне надежду.       — Мечтания о совместном побеге посещали меня ещё в те времена, когда мы были достаточно молоды для подобного безумия.       Я мягко возразил:       — Настоящее безумие — потерять вас. Теперь мне это доподлинно известно.       — Не перебивайте. Если какое-то из этих слов вообще можно применить ко мне, то я скорее энтузиаст, чем мечтатель. Я считаю мечты пустыми мыслями, засоряющими здравый рассудок, но даже мой разум поддавался такому баловству, и чтобы уж совсем не стать глупцом, я задумался над тем, как можно было бы воплотить утопию в жизнь. — Голос Холмса звучал настолько спокойно, что это непременно привело бы меня в ярость, если бы только он не говорил в таком тоне, потому что уже успел всё обдумать. — Мы с вами оба достаточно интеллигентные, образованные люди, чтобы одичать, а отшельничество — единственный путь нашего побега. То, что происходило между нами здесь, в Швейцарии, ни что иное, как второе дыхание молодости, но никак не она сама. Мы оба давно перешагнули порог зрелости и оба уже ощущаем дыхание старости, что отражается морщинами на наших лицах и пепельной сединой волос.       Я тут же поник, понимая, что это замечание относится скорее ко мне, чем к Шерлоку.       — Вскоре мы станем слишком немощными, чтобы строить дом, добывать пищу и делать всё то, что предполагает жизнь в диких условиях. Но даже не это главное. Вспомните, Ватсон, кем мы были, когда только влюбились друг в друга. Военным доктором и частным сыщиком, стиль жизни которых совпал настолько, чтобы можно было разделить эту самую жизнь в дальнейшем. Вопреки общему мнению, любовь не требует жертв, она требует только себя самой. Если мы оставим привычную нам жизнь, мы попросту перестанем быть теми людьми, которых однажды полюбили. И как скоро мы станем винить или, того хуже, возненавидим друг друга за эти совершенно ненужные жертвы?       Какая-то часть меня боролась с каждым его словом, но всё же я понимал, что Холмс по-своему прав. Я присел на кровать так, чтобы тоже оказаться к нему спиной и сжал в кулаках одеяло. Смириться с данностью было крайне трудно. Шерлок знал, что в моменты такого напряжения лучше и вовсе ко мне не подступаться, но, вопреки этому, вернулся в постель и застыл за моей спиной.       — Не нужно сожалений, Джон, прошу вас. Не позднее, чем вчера, я поздоровался за руку со смертью и мне едва удалось разорвать это рукопожатие. Вся жизнь пролетела у меня перед глазами, и, право, нас в ней было достаточно. Мы мучаемся от запретности нашей связи больше, чем испытываем чувство остроты, но я понял, как много нам на самом деле досталось. То, как всё обстоит между нами… теперь я не могу уже представить, что могло бы быть что-то лучше этого. Мы алчны и неумеренны в своих желаниях большего, но нам совершенно не на что сетовать. Я только сейчас осознал, как я благодарен вам и судьбе, за всё что есть и было. Желать большего было бы просто никчёмно.       Это были слова человека свободного, человека, который не нуждался в соблюдении условностей. Наша тайна не обременяла Холмса, как это было ранее. И любовь, которая прежде воспринималась им как острая зависимость, также обрела очертания свободы. Он сумел принять всё как есть, и это понимание не стало смирением, что люди держат в опущенных руках перед лицом неизбежности. Холмс действительно смог обрести счастье в той данности, которая досталась нам от судьбы, а я тогда за ним не поспел. Я всё ещё нуждался в вещах, которые, по сути, никогда не стали бы нам доступны. Я нуждался в нереальных, но в то же время самых простых материях: не расставаться с Шерлоком ни на минуту и быть вместе открыто, а иначе наша любовь виделась мне безысходной трагедией. Подумать только, каким я тогда был глупцом! А ведь я по праву мнил себя человеком более смышлёным в вопросе дел сердечных. Мне понадобилось куда больше времени, чтобы действительно понять, о чём говорил Холмс, и принять его правоту. Тогда же, из-за недопонимания, я почувствовал себя одиноким.       — Ну же, Джон, не нужно расстраиваться, — сказал он, спуская рубашку с моих плеч.       Шерлок невесомо коснулся губами моего старого шрама, хоть при обычных обстоятельствах имел на то мой негласный запрет. Он нарушал его только когда считал, что нужно подчеркнуть ту особую близость между нами, ещё более откровенную чем тот факт, что мы делили постель.       — В этом нет никакой трагедии, и когда-нибудь вы обязательно это поймёте.       Шерлок положил руку поверх моей, сжимающей ни в чём неповинное одеяло, и лёгким касанием заставил разжать кулак. Я перехватил его руку, чтобы сцеловать шершавые, уже покрывшиеся коркой царапины с ладони.       Следы того, как он карабкался по скалам, рискуя упасть в пропасть, в которую Холмс отправил своего противника, обнаружились и на острых сбитых коленях. Мой озорной любовник заявил, что мне не о чем беспокоиться, и что ему известны по меньшей мере четыре позиции, не такие убийственные для коленей. Я, собственно, и не переживал, поскольку знал таковых хотя бы шесть. Впрочем, зря я торжествовал от того, что якобы смог превзойти Шерлока хоть в такой изобретательности. Наши мысли, как в последнее время случалось часто, не совпали, и общими усилиями мы получили целых десять способов избежать неудобств.       На дворе уже был вечер, и в то время, как жители Розенлау приступали к ужину, мы с Холмсом имели только первый за весь день приём пищи, который состоял из хлеба и скромных сырных закусок, что соседствовали в буфете рядом со спиртными напитками. Чтобы раздобыть больше, пришлось бы покинуть шале, а это было недопустимо. Холмс, однако, предпринял попытку сделать вылазку.       — Мой милостивый господин, я вынужден вас ненадолго покинуть, — заявил он играючи, пока искал недостающие предметы гардероба кучера.       — Холмс, где вы набрались этой вульгарной словесности?       — Каждый думает в меру своей распущенности, мой дорогой Ватсон. Я всего лишь поддерживаю ту версию отношений, которая позволяет нам находиться в этом уютном месте. Я прибыл сюда вчера под видом вашего камердинера и снял шале от имени хозяина великого, но вымышленного дома, в котором служу. Себе же я заказал скромную комнату в местной гостинице, на первом этаже, что очень удобно. Вот поэтому мне следует появиться там. Личный экипаж, с которым мы, якобы, путешествуем, явление необычное и привлекающее внимание, так что лучше нам соблюсти эту условность. Обещаю, я вернусь ещё до полуночи.       Благо, я уже был в достаточно приподнятом настроении, чтобы над этим посмеяться, но на самом деле, я находил это возмутительным. Нет, Холмсу и вправду нравился весь этот маскарад, нравилось проявлять находчивость в сохранении нашей тайны, даже там, где это вовсе не было нужно! У него ведь было лучшее в мире алиби — официально Шерлок Холмс был мёртв, да и некий доктор Ватсон, о котором, с уверенностью могу заявить, никто в Розенлау не слышал, в этот день отбыл на утреннем поезде в Женеву, но куда же мой невозможный Шерлок без театральных жестов?       — Нет, Шерлок, я вас никуда не отпущу. Местным сплетникам останется думать, что ваш господин тиран и деспот, заставил бедного слугу ночевать в конюшне, охраняя лошадь.       — Ватсон, вы мне не доверяете? Считаете, что я сбегу раньше срока?       — Никаких пререканий. Сейчас же вернитесь в постель!       — Вот уж и вправду, тиран и деспот, — проворчал Холмс, забираясь ко мне в ещё не успевшую остыть постель.       С первым ночным сумраком нас накрыла неподъёмная, но приятная усталость, и я решил, что надо бы поставить последнюю точку в нашем споре, не то бы мне пришлось мучиться бессонницей.       — Я всё же отправлюсь завтра с вами, пускай даже потом нам всё равно придётся вернуться. И даже не думайте меня отговаривать.       Я вложил в это утверждение всю мощь охрипшего голоса, а мой любимый подлец только сладко зевнул в ответ и развернулся ко мне спиной, изображая спящего. При виде такого ухода от разговора у меня сложилось впечатление, будто мы и вправду давно находимся в законном браке.       Позже, намного позже Холмс жестоко, но остроумно высмеял мою, как он утверждает, «прихоть и блажь» встречать рассвет в одной постели, но на тот момент это стало мечтой во плоти. Мои грёзы продолжали становиться явью, а количество чудес за последние альпийские дни не поддавалось никакому логическому объяснению.       Беспокойство о неразрешённом споре разбудило меня с первыми лучами солнца, пробивавшимися между плотных штор. Ещё не полностью очнувшись ото сна, я инстинктивно сжал Шерлока в объятиях, чтобы убедиться, что он ещё рядом. Я знал, что он попытается улизнуть, и, скорее всего, сам уже давно проснулся, а единственное, что мешает ему воплотить свой побег — моя крепкая хватка. Что ж, я решил дать ему шанс оправдать моё доверие, потянулся, якобы сквозь сон, и перевернулся на другую сторону, высвобождая его из своих объятий. Несколько долгих минут он сохранял неподвижность, так что я снова начал проваливаться в сон. В сладкой дрёме я ощутил, как его длинное тёплое тело прижалось ко мне со спины, тихое сонное дыхание ворошило волосы на моём затылке, и я уже было решил, будто он просто потянулся к теплу, чтобы продлить себе сон. Так мне хотелось думать, но этот хитрец не был бы Шерлоком Холмсом, если бы не понял, что я не сплю и проверяю его. Так что он без особых усилий усыпил меня снова, чтобы беспрепятственно раствориться в утреннем сумраке. Я уже и не вспомню, какая сила заставила меня тогда вскочить с постели, пока ещё не стало поздно. Холмс тихо одевался.       — Ватсон, уверяю вас, я хотел уйти до того, как вы проснётесь, потому что имею на то вескую причину, а вовсе не из любви к безвкусным театральным жестам, — опередил он мои обвинения.       — С каких это пор ваше эгоистичное желание оставить меня в стороне считается веской причиной?       — Нет! Я не хочу оставить вас в стороне.       «Я ни за что бы не лишил нас путешествия, полного приключений». Я не могу поручиться за достоверность этих его слов, но отчего-то мне помнится, что Холмс произнёс их. Скорее всего, это навеяно его рассказами об этом путешествии уже после возвращения в Лондон, ведь учитывая причину, по которой он всё же отправился один, мой друг не мог тогда такого сказать. Но на тот момент я этого не понимал и требовал объяснений:       — Ради всего святого, почему вы опять замолчали? После всего, что мы пережили за последние несколько дней, не говоря уже о всей жизни… да какие ещё у вас от меня могут быть тайны?       — Чужие! — выкрикнул Холмс с болью в голосе, и я понял, что, возможно, нападаю на него несправедливо. — Причина, почему вы не можете ехать со мной — чужая тайна и не мне вам её раскрывать.       Но я проявил упорную настойчивость и всё-таки вынудил его сказать, о чём тут же пожалел, ведь сказанное поставило нас обоих в неловкое положение. Более того, после открытия этой тайны, я стал не иначе как лицемером, пустым болтуном, ведь в её свете моё недавнее обещание совместного побега больше никак не могло соответствовать моим намерениям.       Шерлок сообщил мне новость, которую я непременно узнал бы сам, если бы только вернулся в Лондон.       — Не злитесь, Ватсон, я не рылся в ваших вещах, когда был у вас. Хоть вы и сами всегда говорите мне чувствовать себя как дома. Это письмо, припрятанное между книг, не могло не возбудить моего любопытства. Я был уверен, что это черновик ваших записок про одно из наших дел. Но письмо оказалось перепиской вашей жены, ответ от её тёти — после этого письма Мэри и отправилась навестить родственницу. Из его содержания я понял, что ваша жена в положении. Она сирота, а о тонкостях деторождения женщины обычно узнают от своих матерей. За этими сведениями и поддержкой Мэри и отправилась погостить к единственной родственнице.