Личное дело

             С удачно представленной обществу фальшивой смерти моего друга началась череда уже настоящих, необратимых смертей, и каждая из них уносила с собой по куску нашего привычного устоявшегося мира. Я опасаюсь, что если начну писать о смерти моей жены и светлом периоде, проведённом в ожидании ребёнка, то скажу либо слишком много, либо непростительно мало. Её… их потерю я пережил уже давно, но за всё это время так и не появилось тех правильных, самых точных слов, чтобы написать об этом. Тем более, что я по сегодняшний день ощущаю тошный вязкий стыд из-за обстоятельств, при которых я узнал о беременности милой Мэри. «Поздравляю, Ватсон, вы ведь давно этого хотели», — эти несказанные Холмсом слова так и повисли между нами в солидарном молчании, пока он под видом кучера вёз меня на вокзал. До чего же невыносимо терять себя между истинными желаниями и тем, чего должно бы хотеться! До чего нелепо прощаться при помощи рукопожатия, едва разжав любовные объятия. Уж простите за неуместную скупую рифму.       Благо, по возвращении в Лондон у меня оставалось время на примирение противоречий. Узнав от меня о гибели Холмса, Мэри сочла неуместным смешивать траур с радостной вестью, а потому продолжила хранить тайну, которая мне была уже известна. Мою ей за это благодарность не выразить словами.       Моя жена была удивительной женщиной, единственный недостаток которой — её муж. Как мужественно она пыталась сдержать слёзы по Холмсу, чтобы не усугублять моё горе, которое, как она знала, сильнее и глубже её простого, хоть и искреннего сожаления. Возвращение из Швейцарии было подобно пробуждению от тяжёлого алкогольного делирия. Удивительно, как скоро события, которые я считал своей новой действительностью, утратили реальную осязаемость. Мейринген, перевал Гемми, долина Далаталь, деревня Розенлау… снова превратились в плоские картины на почтовых открытках. Лучшие воспоминания Холмс увёз с собой в бессрочное путешествие.       Мэри даже решила, что нам некоторое время следует спать в отдельных покоях, и это её решение заставило меня изрядно понервничать. Была ли это мера предосторожности из-за сокрытия беременности или же это имело какое-то отношение к моему трауру? Мэри обладала истинно женским орудием разведки — острой проницательностью, но, надеюсь, ей не доставало смелости ума, чтобы признать всю тесноту нашей с Холмсом дружбы, даже если ей что-то да казалось. Во всяком случае, я никогда не видел жену несчастной, угнетённой или же подозрительной. В её незнании нет моей заслуги, просто моя Мэри, эта женщина с чистейшей душой, всегда верила, что я лучше, чем есть на самом деле.       Когда Мэри стала одеваться в свободную балахонную одежду, скрывающую растущий живот, и прятать от меня детские вещи, которые она шила, пока меня не было дома, я сообщил, что «догадался».       И всё наладилось, пошло своим чередом, то, как всё должно быть совпало с тем, чего я желал. Моя беременная жена вопреки, если не благодаря физиологическим изменениям становилась только красивее, она светилась счастьем изнутри и делилась им со мной. Что же до Шерлока… Я какое-то время противился благополучию семейной жизни, потому как это бы означало, что мои слова о побеге были всего лишь последствием пережитого потрясения от его несостоявшейся гибели. Если бы я это признал, то утратил бы остатки того элементарного самоуважения, что позволяет человеку держать прямую осанку и без зазрений совести смотреть кому-либо в глаза. Слова так и остались словами, лучше бы мне никогда их не произносить, ведь я не имел возможности доказать искренности этих намерений.       Постепенно я начал понимать, что подразумевал Холмс, когда сказал, будто живи мы в другом месте, уже не были бы самими собой. Понимание этого невесомо коснулось меня с самого прибытия в Лондон — когда я вдохнул привычный запах дождевой воды и металла, присущий одному только этому городу, — и медленно оседало смогом в лёгких, пока я не осмелился признать правоту моего друга. Мы были британцами до мозга костей и не смогли бы прижиться ни в одной другой стране. Англия стала не только постоянной декорацией, но и неотъемлемой частью нашей жизни, а мы сами, благодаря гениальной деятельности Холмса, вполне вероятно, станем неотъемлемой частью британской истории.       Казалось бы, какая роскошь иметь в мужьях доктора, в то время, как иным приходилось довериться повитухе и уповать на то, что в процессе разрешения от бремени не произойдёт ничего такого, за чем бы довелось вызывать врача. Жена находилась под моим постоянным наблюдением, и, должен признать, я сначала привык к ребёнку как доктор, а потом уже как отец. От Франции нам стало известно о методе выслушивания стетоскопом сердцебиения плода в утробе матери, и, когда я слышал, как бьётся сердце совсем крохотного человечка, который ещё даже не появился на свет, моё собственное сердце заходилось в самом учащённом ритме. Этот звук — невообразимое чудо.       Мэри оказала мне величайшее доверие, попросив принимать у неё роды. Это необычная практика для супругов, даже несмотря на род моей деятельности. Близился срок и, право, мы были к нему готовы. Я запасся хлороформом, чтобы использовать его как обезболивающее. Её Величество, сама королева Виктория испытала его на себе, после чего это средство получило своё широкое распространение. Я так верил в то, что готов ко всему, как если бы действительно мог властвовать над самой судьбой.       Я был готов ко всему, но непоправимое случилось внезапно. Беременность моей жены протекала весьма благополучно вплоть до последнего срока. Мы сидели в гостиной и пили чай, когда это случилось. Мэри со звоном опустила чашку на блюдце и сказала: «Кажется, началось». Какой у неё тогда был вид! Её прекрасное доброе лицо не выражало ни страха, ни боли, а только искрящуюся надежду в скором времени взять на руки того, кого вынашивала под сердцем… Ей тогда показалось, что отошли воды, но когда Мэри взглянула вниз, храбрая безмятежность на её лице сменилась ужасающей паникой: вместо полупрозрачной желтоватой жидкости на платье проступило алое пятно.       Преждевременное отслоение плаценты. Попытка разорвать плодные оболочки. Запах хлороформа. Кровавое пекло. Крик и мольбы Мэри о кесаревом сечении. Недопустимо. Смертность от такой операции превышала девяносто процентов. Она знала, что не выживет сама, но не знала, что ребёнок внутри неё уже погиб. Повреждение маточно-плацентарных сосудов повлекло за собой интенсивное кровотечение. Отслоение детского места было тотальным, и плод лишился кислорода.       Я хотел бы перечеркнуть эти слова, если не сам тяжёлый эпизод из моей жизни, потому как они дают достоверный отчёт о произошедшем и практически не отражают моральной стороны трагедии. Пожалуй, я могу себе простить такую подачу, ибо существуют по-настоящему личные моменты, которые лучше сохранить для себя.       Так я их потерял и остался один в пустом доме. Бейкер-стрит, мой второй, а точнее первый и единственный дом также пустовал, так что мне некуда было идти. Я навестил миссис Хадсон лишь единожды за всё это время, сразу по прибытии в Лондон, чтобы сообщить ей печальную весть о гибели Холмса. Бедная женщина рыдала так, будто он приходился ей не квартирантом, а по меньшей мере сыном. Когда я с помощью успокоительных слов и снадобий смог привести её в чувства, наша домоправительница сказала, что я, должно быть, хочу забрать себе что-то на память из вещей Шерлока. Этот вопрос завёл меня в тупик, я не задумывался над этим раньше, и мысль о том, чтобы забрать себе какую-то его вещь так тесно соприкасалась с фактом смерти, что это вызывало ощущение холода по спине. Не почудилось ли мне, что Шерлок жив? Я тогда забрал себе одну из его трубок и посягнул на скрипку, которой теперь велено молчать до востребования. Поначалу я пытался отыскать среди нотных листов те композиции, которые сочинял сам Холмс и которые мне так нравились, но он не имел привычки подписывать свои произведения. Только позже, при встрече с Майкрофтом Холмсом, я решил, что погорячился и не могу приютить у себя такой дорогостоящий инструмент. Впрочем, старший Холмс развенчал мои сомнения. Он сообщил, что скрипка положена мне по завещанию, оставленному Шерлоком. Майкрофт Холмс оставил завещание у себя, но в шутливой манере обмолвился, что в случае подлинной смерти Шерлока и по вступлении завещания в силу, имущество, которое я получу, откроет мне двери в высшие круги общества. Мне оставалось только молиться, чтобы этого никогда не случилось. Брат Шерлока был единственным, с кем мне дозволено было разделить тайну его выживания. Мой друг пояснил, что через некоторое время ему может понадобиться финансовая поддержка и правительственное содействие, и попросил сказать его брату, что он жив, находится во Флоренции, где ожидает, пока Майкрофт с ним свяжется. Единственная встреча с влиятельным родственником Шерлока не была для меня приятной. Майкрофт Холмс запретил обращаться к нему за какими-либо новостями в дальнейшем. С тех пор меня томила неизвестность.       Удивительно, как чужая смерть способна удлинить жизнь горюющего. А всё дело в том, что дни, проведённые в скорби, тянутся бесконечно долго, и каждый новый день до того похож на предыдущий, что можно не заметить, как пройдут годы, а самому остаться на одном месте в единственном памятном дне.       После смерти Мэри моё душевное состояние сделалось совсем никчёмным. На первых порах я ещё мог держать себя в руках или, по крайней мере, делать видимость, но когда пошёл третий год разлуки с Холмсом и второй — со смерти моей семьи, мой безрадостный образ жизни едва можно было назвать приемлемым. Длинными летними днями я подолгу прогуливался по Лондону, задыхаясь от вони конюшен, предваряемой запахами кэбов в Сити, и от илистого смрадного запаха Темзы. В холодную пору, когда темнота покрывала улицы раньше, чем жители Лондона садились за обед, а погода была отвратительной для вечерних прогулок, я подавался в заведения с сомнительной репутацией, чтобы вспомнить былую страсть по карточным играм. Я понятия не имел, как долго мне ожидать возвращения Холмса и не бессмысленно ли моё ожидание. Майкрофт Холмс никогда не сообщал мне новостей, так что я не знал, известно ли что-нибудь ему самому или же он живёт в таком же страшном неведении, как и я. В игральных домах я не мог себе позволить выпить, чтобы одурманенная голова не лишилась разума, давая волю глупому языку. Не то я, одновременно измученный неизвестностью и тайной, поднял бы бокал за здоровье «покойного» Холмса или заявился бы в «Диоген» со скандалом. Я мог позволить себе выпить лишь дома, в тоскливом одиночестве, но не доводил себя до злоупотребления. Докторá с трясущимися, как у пьяницы, руками не вызывают доверия пациентов.       Одним весенним утром ко мне заявился посетитель, который, если верить его словам, был моим коллегой. Этого человека, как мне казалось, я когда-то встречал. Он настойчиво предлагал продать ему мою врачебную практику, притом по такой высокой цене, какую я сам бы за неё не осмелился запросить. Тогда я совершенно точно не намеревался продавать своё дело, не то рисковал окончательно лишиться рассудка от безделья. Услышав мой категорический отказ, незнакомец изъявил желание приобрести также мой дом и даже мои карточные долги. Последнее, разумеется, я не мог ему продать, но остальное всё же продал, когда человек этот намекнул, что мы с ним однажды встречались в клубе, в котором не говорят. Эта весть заставила меня воспрянуть духом. Раз Майкрофт Холмс подослал ко мне этого загадочного покупателя, это могло означать только одно — возвращение Шерлока Холмса. Как только сделка была заключена, я перебрался на Бейкер-стрит, но прошла неделя, вторая, а ничего так и не произошло. Я больше не получал вестей или указаний ни от одного из братьев Холмс.       На Бейкер-стрит моё одиночество сделалось настолько ощутимым, что мне следовало бы заваривать ему вторую чашку чая. Я ждал Холмса всё это время и готовился к его возвращению, собирая вырезки из газет и другие записи криминальной хроники. Даже если бы кто и заметил это моё новое увлечение, оно не вызвало бы никаких подозрений. После стольких лет дружбы с Холмсом я вполне мог заразиться от него этим интеллектуальным недугом.       В тот знаменательный вечер я развлекал себя тем, что пытался решить некоторые из накопленных мною дел, впрочем, без особого успеха. Случай Рональда Адэра и вовсе выводил меня из себя, я собрал все возможные сведения касательно этого дела, но сложить их в единую картину мне никак не удавалось. Загадочное убийство молодого графа встревожило весь Лондон, а обстоятельства его смерти поставили в тупик Скотлэнд-Ярд, ведь роковой выстрел был сделан из револьвера, но оружия в запертой изнутри комнате не обнаружилось.       Дело близилось к ночи, так что я решил бросить свои пустые размышления, собрал все записи, и отошёл к столу, чтобы найти им место в картотеке Холмса, как вдруг уловил боковым зрением всполохи огня за тёмным окном. В доме напротив в одной из квартир буял пожар, и, приглядевшись, я смог различить две фигуры в пожираемой пламенем оконной раме. Похоже, сама квартира не была объята пожаром, горело лишь высокое окно и старые шторы. Едва отличимые тени сумбурно двигались в ожесточённой схватке, время от времени исчезая из моего поля зрения. Чем ярче разгоралось пламя, тем отчётливее я мог видеть силуэты противников, и очертание одного из них показалось мне до боли знакомым.       У меня не осталось сомнений в том, кого я вижу перед собой, когда одна из теней ближе подступилась к пылающему окну, в то время как вторая, принадлежащая более высокому, громоздкому человеку, разумно держалась подальше от огня. Душа ушла в пятки, когда языки пламени едва не лизнули знакомый силуэт, освещая его так, что тень обрела смутные краски и форму.       — Холмс? — шепнул я себе под нос, не веря глазам.       Вторая тень, исчезнувшая в глубине комнаты, показалась внезапно, так, если бы человек, скрывающийся за ней, совершил один резкий бросок. Противостояние в горящем доме сделалось более яростным. Я увидел, как крупные ладони, пальцы которых из-за игры пламени чудились искривлёнными ветвями сказочных деревьев, сомкнулись на тонкой длинной шее. Фигура, что мне казалась Холмсом, отчаянно сопротивлялась, поначалу упёршись руками в плечи нападающего, в попытке его оттолкнуть, а ослабев, ухватилась за кисти рук противника, сжимающих её горло. Уже тогда я бросился за револьвером, хоть не до конца ещё был уверен, что глаза меня не подводят. Когда я вернулся и открыл окно, силуэт, находящийся в положении жертвы, практически исчез из моего обзора, оседая на пол под натиском противника. Я вскинул револьвер, прицеливаясь, но рука моя робела, я всё ещё не был уверен в том, кого стремлюсь защитить, хоть волнение за тот абстрактный силуэт пробрало меня настолько, что это чувство, вне зависимости от моего собственного решения, сделало бы выбор за меня. Сомнений не осталось, когда тонкая рука неведомой жертвы потянулась к приоткрытому окну, словно прося меня о помощи. Тогда я заметил, что моя собственная рука, удерживающая револьвер, дрожит. Я легко мог промахнуться, стреляя с такого расстояния, и тогда бы сам убил того, кого силился спасти. Времени на сомнения не осталось. Второй рукой я придержал рукоять револьвера и нажал на спусковой крючок.       Человек, в которого я целился — упал, и в тот же миг обвалился карниз над окном, выпуская пожирающий его огонь наружу. Больше я не смог ничего разглядеть. Под окнами у того дома начали собираться зеваки, чьё внимание привлёк пожар. Я тоже выскочил на улицу, но не имел понятия, куда бежать. Свирепствующий пожар высунул свой пламенный язык из окна и грозился облизнуть им соседние квартиры. Я заметил на мостовой под тем самым окном лежащее ружьё и ринулся к нему, но замер перед собравшейся толпой. Люди наверняка слышали выстрел, и мне из-за напряжённых нервов казалось, что каждый укажет на меня пальцем. Я отбросил эту мысль и стал пробираться сквозь толпу, чтобы осмотреть оружие. Как только я нагнулся, чтобы подобрать его, меня тут же потянули за руку, оттаскивая от места происшествия. Рука, удерживающая меня за локоть, без сомнений принадлежала Холмсу. На нём была странная, будто не из нашего времени, накидка с капюшоном, в тени которого почти полностью скрывалось лицо. Он втолкнул меня под козырёк нашего подъезда 221, сам вжался спиной в дверь, чтобы надёжнее укрыться от взглядов возможных свидетелей, которые, к счастью были увлечены пожаром.       — Запомните, что я вам скажу, Ватсон, и следуйте моим указаниям в точности. Пожарная бригада должна прибыть раньше полицейских, хоть караульный нашего округа уже вострубил тревогу. Вашей главной задачей будет спасти духовое ружье, оно — главная улика. Постарайтесь передать его караульному полисмену, но сами от него не отходите. Дождитесь полицию и расскажите им о хозяине оружия, о полковнике Моране. Найдите папку с его именем в моей картотеке, там имеется запись непосредственно об этом уникальном ружье, его изготовителе и заказчике, коим является не кто иной, как Мориарти. Это то самое ружьё, бесшумным выстрелом из которого был убит несчастный Рональд Адэр, и стреляет оно револьверными пулями. Что нам только на руку, ведь ваша пуля не прошла навылет, так что я поместил тело полковника таким образом, чтобы нельзя было сделать вывод, будто стреляли из окна напротив. Но вам лучше будет припрятать револьвер и сказать, что утратили его ещё во время нашей потери багажа три года назад. Вы закрыли окно до того, как выйти на улицу?       — Кажется… нет.       — Чёрт! Нужно успеть это сделать до прибытия полиции. Вы должны будете предложить им следующую версию событий: Моран устроил засаду в пустом доме, чтобы убить кого-то, кто по его сведениям должен был проходить в этот час по Бейкер-стрит. В это время в заброшенном доме прятался иной преступник — здесь часто гнездятся бездомные и прочие тёмные личности — между ними завязалась драка. В процессе схватки противники разбили окно и опрокинули керосиновую лампу, что и привело к пожару. В итоге, более ловкий противник завладел ружьём полковника и убил его выстрелом в голову. — Холмс посмотрел в сторону Мэрилебон-роуд и нетерпеливо прицокнул языком. — Где же Майкрофт? Надеюсь, я всё ещё мёртв.       — Майкрофт? Мертвы? Да что всё это значит?       — Да, я должен быть мёртвым, чтобы эта наша версия сошла за правду, иначе всё пропало. Вы же помните, что у Мориарти оставались пособники, а полковник Моран главный из них. И самый опасный — снайпер, вооружённый духовым беззвучным ружьём. Когда я вернулся в Лондон несколько дней назад, меня заметил сообщник Мориарти, личность мелкая и незначительная, но я знал точно, что этот человек донесёт обо мне полковнику. Тогда мы с моим братом разработали план, как упечь Морана в тюрьму, поймав на горячем. Я спрятался в этом пустом доме, чтобы следить за улицей, и, действительно, тот самый человек слонялся по Бейкер-стрит, всматриваясь в окна нашей квартиры. Пронаблюдав за ним два дня, я, прибегая к помощи своей сети бездомных, передал Майкрофту время, в которое этот проныра покидает свой пост, чтобы он знал, когда следует доставить мою восковую фигуру, дабы этого не заметили. Он должен быть здесь совсем скоро.       — Подождите, какую ещё фигуру?       — Мою. Её следовало бы усадить в кресло напротив окна и незаметно менять положение время от времени, чтобы полковник Моран решил, будто это я. Он сам вдохновил меня на эту затею. Ещё в Индии, когда полковник охотился на тигров, он привязывал к дереву козлёнка для приманки. Восковая фигура должна была стать моим козлёнком.       — Но Морану удалось вас перехитрить…       — Вовсе нет. Эта встреча стала неожиданной для нас обоих. Я никак не ожидал, что полковнику, как и мне, известно о пустующем доме. Я полагал, что он будет стрелять с улицы, где его поймала бы полиция. Лишь бы Майкрофт не успел с ними договориться! Или же Моран мог действовать с крыши, тогда бы нам с вами пришлось ловить его. Сегодня же полковник пришёл в пустой дом, чтобы подготовиться, примериться с траекторией выстрела. И там мы столкнулись. Вот так встреча получилась!       — И когда вы собирались посвятить меня в свои планы? Вы сказали, что мы должны были поджидать Морана, на случай, если бы он решил стрелять с крыши.       — Завтра, после того, как Майкрофт привёз бы восковую фигуру, к вам должен был заявиться юнец, якобы проживающий в доме напротив, и сказать, что его дяде плохо, ему нужен врач. Так он провёл бы вас ко мне, а вахтовой Морана донёс бы об этом ему, и тогда ваше отсутствие в квартире не вызвало бы подозрений. Впрочем, вы так или иначе сыграли в этом деле главную роль. Я опрокинул керосиновую лампу, когда понял, что не смогу одолеть Морана в одиночку. Благо, вы увидели мой сигнальный костёр и спасли мне жизнь, Джон…       Звук моего имени на его устах стал последней каплей в чаше трёх лет невыносимой тоски и неизвестности. Я уже готов был наброситься на Шерлока с объятиями, когда за моей спиной неожиданно послышался голос миссис Хадсон.       — Доктор Ватсон, а я как раз хотела позвать вас сюда, этот пожар, там могут быть жертвы…       К счастью, единственная ценная жертва стояла предо мной в целости и невредимости, скрытая под чудаковатой, мрачной накидкой.       — О, у вас гость?       Когда наша домоправительница разглядела лицо таинственного незнакомца, она схватилась за сердце, и только быстрая реакция Холмса, который успел зажать ей рот рукой, спасла нас от огласки. Мы подхватили её под руки и втащили в дом. Впрочем, миссис Хадсон оказалась куда более стойкой, чем я мог полагать. В отличие от меня, ей удалось избежать обморока.       — Миссис Хадсон, вы должны нам помочь, — набросился на неё Холмс, как ни в чём не бывало. — Быстро поднимитесь на второй этаж и закройте в гостиной окно, затем… — Он обратился ко мне через плечо: — Ватсон, дайте ваш револьвер. Припрячьте оружие у себя.       Я удивился доверию, которое Холмс оказал домоправительнице, равно как и её готовности к содействию нашему преступлению. Миссис Хадсон трясущимися руками забрала мой револьвер и посмотрела на Холмса в ожидании дальнейших указаний.       — Ступайте! И ещё… миссис Хадсон, вы меня не видели.       Странная перемена произошла на её лице (я до сих пор склонен полагать, что виной тому шок, а не скрытая натура авантюристки), домовладелица вдруг задорно хохотнула и стала подниматься по лестнице с удивительной для её возраста прыткостью.       — Доктор Ватсон, вы не находите, что сейчас слишком позднее время для посетителей? — бросила она мне с укором. — Чтобы когда я вернусь, этого самозванца здесь и духу не было!       Любопытно то, что позже она устроила забастовку именно мне. По возвращении Холмса, она лелеяла его и поклонялась, точно святому, который по-настоящему сумел воскреснуть. На меня же миссис Хадсон злилась за то, что я не доверил ей тайну его спасения. И не было проку даже от попыток Холмса уверить её, будто мне было известно не больше, чем ей. Эта леди, пребывавшая в тени забот о нашем уютном быте и вкусном столе, оказалась куда более проницательной, и, к моей беде, крайне несговорчивой особой.       — Ватсон, вы всё запомнили? Раз уж обстоятельства сложились таким образом, лучше ни мне, ни вам не фигурировать в деле о смерти Морана, а потому мне придётся исчезнуть ещё на некоторое время и возвратиться после того, как весть о гибели полковника просочится в газеты. Этим я и объясню своё возвращение. Пока полковник Моран был жив, моя собственная жизнь находилась бы под его чётким прицелом.       Я со всей серьёзностью внимал словам своего друга. И хоть я только что убил человека, чего мне не случалось делать вне войны, а потому должно пройти некоторое время, пока моя совесть сможет пожать руку гражданскому убийце, но после слов Холмса, я поймал себя на мысли, что покончил бы с Мораном гораздо раньше, если бы знал, что он — единственная причина, что удерживала Холмса так далеко от дома. И уж тем более мне было невыносимо слышать о том, что он опять собирается пропасть. Вместо ответа на его вопрос, я притянул Шерлока в свои объятия, которые оказались излишне грубыми, как для приветствия любимого друга после долгой разлуки, но у этих объятий была совершенно иная цель. «Не пущу» — всё о чём я мог думать, сжимая в руках родное тело, пропахшее гарью.       — Я тоже скучал по вам, Джон, — прошептал он мне в волосы, не имея возможности ответить на объятие из-за плотного кольца моих рук. — Только бы я всё ещё был мёртв.       — Я вижу, всё несколько вышло из-под контроля, мой мальчик?       До опасного тихий голос Майкрофта Холмса прокрался скользким змием в дверь нашего дома. И мне хочется думать, что если в этот момент мои руки оказались гораздо ниже уровня шерлоковых плеч, то есть зоны допустимой для крепких дружеских объятий, старший Холмс не сочтёт это непозволительным жестом, ведь нас извиняла долгая разлука.       — Скажи, что ты ещё не успел договориться со Скотлэнд-Ярдом о воплощении нашего плана!       Мой Холмс выглядел особенно взволнованным и суетливым на фоне старшего брата. Майкрофт же плавно окинул нас тяжёлым взглядом своих стальных глаз, а на его твёрдо очерченных устах заиграла извиняющаяся улыбка. Того и гляди, скажет, что ошибся домом. Не удостаивая Шерлока ответом, он развернулся с такой же раздражающей медлительностью и закрыл дверь, хоть, должен заметить, его грузное тело и без того отлично прикрывало нас от посторонних взглядов.       — Я вас внимательно слушаю.       Когда Майкрофт задал вопрос «что случилось?» в такой форме, я почувствовал, будто бы сам явился к нему с прошением.       — По пожару в доме напротив и сути моего вопроса ты уже составил полную картину произошедшего, братец! Сейчас не лучшее время, чтобы испытывать моё терпение!       Шерлок вёл себя крайне несдержанно в попытках расшевелить брата, но Майкрофт сохранял образ судьи, который готов объявить перерыв на обед перед самым вынесением приговора.       — Кэб ждёт снаружи, тебе лучше поторопиться.       Такой ответ виделся мне не иначе, как издевательством, поскольку я не мог уловить его смысл. Значит ли это, что Скотлэнд-Ярду известно о планах Холмсов относительно полковника Морана, и теперь Майкрофт призывает брата скрыться от правосудия? Сомнительно, но в этом случае он должен был знать, что Шерлок поместил тело убитого таким образом, чтобы полиция пошла по ложному следу, решив, что в полковника стрелял человек, находящийся с ним в одном помещении. Иначе все улики указали бы на меня, а значит, у Шерлока не возникло бы потребности скрываться. Похоже, мой Холмс понял своего брата не лучше, чем я, и отступил назад, ближе ко мне.       — Майкрофт! — призвал он его к более чёткому ответу.       — Уверен, доктор Ватсон справится с поставленной задачей, тебе же лучше переждать в тени.       Его неоднозначные ответы действовали Шерлоку на нервы.       — Отвечай: да или нет! — гаркнул Холмс так, что все мы услышали, как на втором этаже подпрыгнула миссис Хадсон, подслушивающая разговор за дверью нашей квартиры.       — Нет, моя встреча с человеком из полиции должна была состояться только завтра утром. Он в безопасности, мальчик мой, можешь не переживать.       Майкрофт обладал удивительной способностью говорить о присутствующих так, будто они пустое место. Но если уж говорить по правде, эта способность распространялась исключительно на меня.       — Нам всем есть чем заняться, джентльмены. Ваши дела, доктор, самые неотложные, так что нам с братом лучше будет удалиться.       Шерлок кивнул брату и развернулся ко мне.       — Вы запомнили, что нужно делать?       Я коротко кивнул, лишь бы поскорее перейти к собственному вопросу, но, получив подтверждение, Холмс уже было двинулся к выходу, так что мне пришлось схватить его за руку.       — Когда вы вернётесь?       — Через неделю, возможно, чуть позже. Важно то, что для вас я уже вернулся, Ватсон.       Майкрофт предоставил брату забраться в кэб вперед него самого и удостоил меня звучным прощальным словом.       — Я должен поблагодарить вас за то, что вы спасли жизнь моему брату.       Слова не вязались с утончённым мимическим спектаклем, разыгравшимся на лице Майкрофта Холмса. Этот спектакль был не доступен моему пониманию, как и всякое высокое искусство.       — Мне остаётся только надеяться, что, однажды, с таким же успехом вы не погубите его.       Взгляд тёмных проницательных глаз сделался таким знающим, что от него вздыбились волосы на затылке. Я не успел проглотить благодарность, как чуть не подавился обвинением.       Возвращение Шерлока Холмса оказалось таким же опасным приключением, как и его предполагаемая гибель три года тому назад. Я остался разбираться с полицией переполняемый будоражащими эмоциями, которые ненароком могли выдать мою причастность к убийству, но которые также можно было списать на волнение от всего произошедшего.       Когда пожарные закончили свою работу, я, сопровождая полицию, поднялся в обгоревшую квартиру. Труп полковника остался лежать у окна в луже воды — Холмс изменил только его положение, развернув тело таким образом, что пулевое отверстие сразу бросалось в глаза вошедшим, из-за этого версии о том, что выстрел был сделан из окна нашей квартиры не возникло. Тело полковника покрылось копотью и сажей, одежда и волосы обгорели, на открытых участках кожи кое-где вздулись волдыри. От этого зрелища в мою голову невольно закралась мысль, что кощунственно было оставлять тело у источника пожара. Я тогда испытал странное неуместное уважение к телу покойного, которого сам отправил на тот свет. Как и было оговорено с моим соучастником, я предложил предварительно идентифицировать труп, ссылаясь на духовое ружьё и записи из архива Холмса. Полиция во многом полагалась на мои выводы, годы работы бок о бок с известным сыщиком положительно сказались на моём авторитете.       И только когда всё закончилось, меня вдруг осенило: когда Шерлок взывал к моей помощи, он не предполагал, что я стану стрелять на поражение. В его архиве было несколько дел, за которые полковника Морана следовало бы призвать к ответу, а включая недавний случай с Рональдом Адэром и главную улику — духовое ружье, подтверждающее его связь с профессором Мориарти — всё это внушало уверенность в суровом приговоре справедливого судьи. Холмс готовился к тому, чтобы разобраться с полковником законным путём, а один мой выстрел перебросил нас по другую сторону закона и уравнял с самим преступником.       На следующий день мне пришлось проехать в Скотлэнд-Ярд для дачи показаний. Версия убийства, предложенная мною, больше не интересовала полицейских, было важно, чтобы я засвидетельствовал, как видел две дерущиеся фигуры в пылающем окне (это я мог подтвердить и в суде, положив руку на Библию). На этом моё участие в этом деле закончилось. Меня радовало только то, что я теперь знал точно — Холмс жив, здоров и находится вне подозрений. Единственным неприятным моментом стало его вынужденное отлучение от дома, теперь, когда он едва успел вернуться буквально на самый его порог. Ввиду этого досадного, но малозначительного в сравнении с более мрачными перспективами, обстоятельства, домой я не спешил. После визита в Скотлэнд-Ярд я отдал предпочтение длительной прогулке по городу, и совершенно напрасно, потому как на Бейкер-стрит меня всё это время дожидалась приятная неожиданность.       — Как я понимаю, всё прошло благополучно? — раздался до боли родной голос, как только я переступил порог гостиной.       Холмс, облачённый лишь в один свой старый бордовый халат, расположился на диванной кушетке в расслабленной позе. Позднее время и его домашний вид говорили о намерении остаться, что не могло меня не радовать.       — Простите, Шерлок, за то, что подвёл вас.       Я остался стоять в дверях. Плечи мои поникли от предстоящего отчёта.       — Что за вздор? Вы спасли мне жизнь.       — Если вам ещё не известно, за полковником не признали посмертной вины в убийстве Рональда Адэра и в иных случаях, описанных в вашем архиве.       — Тем более у вас есть повод для гордости! Вы можете сказать, что не зря прожили жизнь, когда расправились с таким опасным, неуличимым убийцей. Быть может, тем самым вы спасли больше жизней, чем при исполнении врачебного долга!       Его слова были красивы, но не честны. Когда наши взгляды встретились, в них отразилось взаимное понимание того, что в тот критический момент я думал о спасении только одной жизни, не говоря уже о том, что я понятия не имел, что стреляю в такого виртуозного убийцу. В моём сомнительном подвиге больше импульсов, чем благих намерений.       — Но у вас был план, как призвать Морана к ответственности, и я действительно сожалею, что мне не достало ума поддержать вас в его исполнении.       — Джон… — устало окликнул меня Шерлок, протянул ко мне руку, и я, взяв её в свою, присоединился к нему на кушетке. — Самое большее, что мне бы удалось, так это устроить его арест за покушение на мою жизнь. В этом случае тюремное заключение послужило бы недолгой отсрочкой до новых неприятностей. — Холмс сжал мою руку, прося поверить его словам. — Я горжусь вами.       — Значит, вы останетесь? — Я бережно поправил воротник его халата, чтобы плотнее прикрыть обнажённую грудь, но не преминув к ней прикоснуться. — Вы говорили, что исчезнете по меньшей мере на неделю.       — Так и есть. Ещё на какое-то время я останусь в царстве мёртвых, но мне хотелось бы, чтобы моим склепом на это время побыла родная Бейкер-стрит. Мы с вами не виделись три года, и у нас есть всего одна неделя до того, как нашу квартиру начнут осаждать старые знакомые и новые и посетители.       — А что Майкрофт? Он знает?       — Я завишу от своего брата куда меньше, чем вы себе придумали, — возмутился Холмс и даже несколько отпрянул от меня, но руки моей не отпустил. — Это никогда не было предметом наших разговоров, — уже тише и менее бойко объяснился Шерлок. — И это не должно вас беспокоить! — раздражённо взвился он, как будто упоминанием его брата я разрушил нечто важное.       Я крепче стиснул его длинные пальцы и придвинулся ближе.       — Мне нет до этого дела, — немного соврал я, позволив себе осторожно поцеловать его напряжённое плечо под плотной шёлковой тканью.       Майкрофт Холмс, этот чрезмерно догадливый человек, мог подозревать о степени нашей близости, но знать точно ему не дано. К счастью, мы редко с ним виделись, а чувство стыда и неловкости, охватывающее меня в его присутствии, было достаточно привычным, чтобы я мог с этим справиться.       Мой милый Холмс обратил ко мне свой взгляд, и в его светлых переменчивых глазах, внимательно изучавших моё лицо, читалось тоскливое умиление. Он притронулся к моей щеке и большим пальцем обвёл мешки под глазами.       — Не считаете ли вы теперь, что три года назад мне лучше было бы оставить вас с мыслью о моей гибели, вместо того, чтобы мучить вас неведением?       Так эгоистично, но справедливо Шерлок принял на свой счёт мой угрюмый внешний вид. Затем я кожей ощутил, как вздрогнули его пальцы, перед тем как он неспешно отнял руку от моего лица.       — Я слышал о том, что случилось с Мэри. Я… — Холмс помедлил, подбирая нужное слово, такое, в котором не было бы оттенка лицемерия или пустой общепринятой условности. — Соболезную.       — За эти три года в моей жизни не произошло ничего более значимого или того, что бы стоило внимания, кроме этой трагедии, так что надеюсь, вы потешите меня рассказом о собственных приключениях.       Холмс говорил тихо и размеренно, но жизнелюбивый блеск в его глазах выдавал то присущее ему детское нетерпение поскорее поделиться со мною деталями своего путешествия. Мне становилось только спокойнее, когда выяснилось, что его приключения были лишены опасности, но интересного в них было много. Оказалось, бóльшую часть времени, а точнее два года, Холмс провёл путешествуя по Тибету. Его рассказы об этих скитаниях странно и непривычно походили на исповедь паломника, свернувшего с проторенной дороги повседневных забот на путь самопознания. В такой путь человеку естественно отправляться в одиночку, и это навеяло на меня тоску. Я уже было подумал, что Холмс ушёл вперёд и мне его не догнать, как тут случилась странная оговорка: «Я говорил вам об этом ещё в Лхасе…» Шерлок запнулся, когда понял, что выдал себя. Как оказалось, он говорил со мной в моё отсутствие и сам считал это странностью, едва ли не отклонением. Мне же это открытие согрело сердце. И пусть мой Холмс отправился в путешествие один, в которое я так рвался всей душой, сожалений по этому поводу у меня не осталось. Мне хватило его рассказов и пылающих глаз, я давно привык смотреть на мир его глазами и, уверен, продолжал бы делать это, даже если бы сам мог побывать в тех местах и составить о них собственное мнение.       Пока мы, убаюканные спокойствием родной Бейкер-стрит и уютным треском камина, поддерживали беседу, наши соскучившиеся тела говорили на собственном языке. Я не мог оторвать взгляда, подмечая изменения, коснувшиеся лёгким штрихом родного лица: новая тонкая морщинка на высоком лбу, милые лучики, собирающиеся в уголках глаз, когда Холмс улыбался, слабый тон загара, чуть другая причёска. Я заправлял непослушный локон Шерлоку за ухо и невесомо, одними костяшками кисти гладил его по впалой щеке, а Холмс своими длинными пальцами поглаживал моё запястье под манжетой и чертил узоры на ладони. От этих прикосновений усталая душа запела, пока разум внимал глубокому голосу моего пилигрима. Стоило мне перебраться рукою на кудрявый затылок и легко помассировать любимые завитки, как голос рассказчика, увлечённо повествующий о своём, перетёк в довольное расслабленное урчание. Самыми кончиками пальцев я очерчивал грани его острых коленей, не искушаясь подняться выше, — полы длинного шёлкового халата и так не хотели оставаться на месте и постоянно расходились в стороны, — не то бы язык наших тел перекрикивал бы звучание голосов, а нам ещё нужно было заново привыкнуть друг к другу, как и к тому обстоятельству, что судьба вернула нас обоих под крышу родного дома. Но много времени это привыкание не заняло. Когда я, в желании быть ещё ближе, устроил голову на плече Шерлока, взгляд мой наткнулся на синяки, что остались на нежной шее от жестоких рук Морана. Я инстинктивно потянулся зализывать раны, легко касаясь губами лиловых отпечатков смерти, которая всегда получает по своим поганым рукам, стоит ей протянуть их к моему дорогому Холмсу. Нежность уступила место страсти, когда губы коснулись пульсирующей жилки — лучшему доказательству неуёмной жизни, бурлящей в любимом мною теле и его чувственности.       Как оказалось, Холмс считал, что я ещё какое-то время буду соблюдать траур по покойной супруге, но особых усилий не потребовалось, чтобы убедить его в обратном. Год, положенный по этикету, уже прошёл, к концу добегал второй. Но я не ищу себе оправданий и признаюсь, что не смог бы отказаться от нашей близости, даже если бы она была неэтичной в отношении моего вдовства. Я всегда выносил отношения с Холмсом за все рамки и устои. Будет справедливо назвать меня изменщиком (и куда труднее определить кому я изменял), я не смешивал ту связь, что у меня была с Холмсом, с узами брака, а потому не каюсь. Наше воссоединение ожидаемо закончилось тем, что трудно было разобрать где заканчивается моё тело и начинается тело Шерлока.       Три года разлуки стали переломным моментом для каждого. Несмотря на то, что мы с Холмсом пережили это вдали друг от друга, судьба милостиво вернула нас на единственно правильное место. Мир встретил новый век, а для нас двоих настала новая эра, которая длилась всего десятилетие, если мерить ее исторической лентой.       За это время Холмс раскрыл сто сорок одно преступление, двенадцать из которых были описаны мною. В эту насыщенную приключениями декаду мы получили четыре ранения, разделённых поровну. Между нами случилось девятнадцать ссор и двадцать с лишним примирений. На смену Викторианской эпохе пришла Эдвардианская.       Мне бы очень хотелось поведать больше о том времени, но я боюсь не успеть, а каждая история должна иметь свой конец, даже если самому автору не хочется с ним мириться.       Я пишу эту исповедь в конце своей жизни и знаю, что мне недолго осталось. И прямо сейчас, когда писал эти строки, я получил письмо от Холмса, которое разрывает моё и без того больное сердце. Так что лучше мне поспешить.       Наша собственная эпоха, берущая своё начало от Возвращения Шерлока Холмса, закончилась со смертью миссис Хадсон. После вступления завещания в силу у квартиры по Бейкер-стрит 221 объявились наследники, дальние родственники, о которых мы не слышали ранее, и дали нам месяц, чтобы найти новое жилище.