Личное дело

Едят и пьют, грешат немного, Но соблюдают пост и праздник, Поскольку все ж боятся Бога, А ещё больше — миссис Гранди. Л. Лэмпсон

***

      Племянница нашей домовладелицы — миссис Тёрнер (урождённая Хадсон) и её муж были к нам так вежливы, как могут быть люди воспитанные, но посторонние. Они выказали столько терпения, сколько могут позволить себе жители провинции, которым выпала удачная возможность перебраться в столицу. Иными словами, наследники покойной миссис Хадсон страстно желали избавиться от нас как можно скорее. Эта семья справедливо рассчитывала занять целый дом. Первый этаж Тёрнеры собирались использовать как пекарню — малый семейный бизнес, которым семья занималась уже давно. Эти пришельцы были преисполнены радостными ожиданиями, а в том, что улица, на которой им судилось обосноваться в Лондоне, называется Бейкер-стрит, пекари видели настоящий знак свыше.       Я сам был виноват в том, что наши отношения с новыми домовладельцами усложнились. Я настоял, чтобы мы попытались выкупить у них квартиру, хоть Холмс сразу же сказал, что это провальная затея, и они не согласятся, даже если мы предложим двойную плату. Холмс обосновал своё предположение тем, что миссис Тёрнер долгое время прожила в деревенской местности и потому считает, что получить в наследство фамильное имение — гораздо престижнее, чем приобрести дом самому. Разумеется, для города такое убеждение было ложным, но убедить в этом племянницу миссис Хадсон было трудно.       Я не переставал надеяться на то, что нам удастся выкупить квартиру, и сел с Тёрнерами за стол переговоров. Холмсу пришлось поддержать меня, но особого участия в разговоре он не принял, заведомо понимая, чем дело кончится. Был момент, когда я подумал, что задуманное возможно: когда мы сказали, что готовы удвоить сумму, мистер Тёрнер, который больше помышлял о выгоде, чем о сомнительном престиже, проявил заинтересованность, и даже попытался уговорить жену продать нам 221-Б. За что получил строгий выговор прямо в нашем присутствии. Миссис Тёрнер, возмущённая его предательством, категорично заявила о том, что у него нет права голоса в этом деле, поскольку наследство пришло к ним по её линии.       До нескромного властной была эта женщина. Хоть я и не знаю, как сложилась её судьба в дальнейшем, но мне кажется, она вполне могла присоединиться к движению суфражисток — позже, когда те уже добились определённых успехов. Во время же нашего знакомства миссис Тёрнер поглядывала в их сторону с любопытством, но и страхом, что её поднимут на смех, если она вдруг открыто проявит симпатию к этому революционному женскому движению.       — Дорогая, ну чего ты упрямишься? Это предложение очень выгодно для нас. За такую сумму мы можем позволить себе купить квартиру в центре, но подальше от пекарни. Так будет даже лучше! Ведь если мы будем жить в том же доме, в котором работаем, будет казаться, будто мы ничего не знаем кроме теста и печи, будто на пекарне замыкаются все наши интересы. Ты же не хочешь, чтобы мы прослыли ограниченными людьми… — Надо отдать должное мистеру Тёрнеру, он не побоялся использовать слабости жены и сыграть на её стремлении влиться в аристократическое общество среднего класса. — Да и этим джентльменам не придётся переезжать, я хорошо понимаю их нежелание расставаться с домом, разве ты сама не испытала толику грусти, когда мы покидали наш собственный?       — Наш дом здесь! — до неприличия громко взвизгнула миссис Тёрнер, с которой вмиг слетели её напускные манеры. — А у этих джентльменов и вовсе нет дома. Слишком долго они пользовались милостью моей покойной тётушки.       — Агнес, прояви уважение!       — Было бы к кому! Что это за доктор, у которого нет не то, что собственного дома, но и собственного экипажа?       Я узнал в её словах строки из учебника по этикету, который миссис Тёрнер купила первым делом, когда перебралась в Лондон. Там говорилось, что доктору надлежит приезжать к пациенту в хорошем экипаже: он показатель достатка, который в свою очередь говорит об обширной практике.       — Эдвард, ты видел, какие люди захаживают в гости к «великому сыщику»? Всякий сброд! Вчера я едва отогнала мальчишек-попрошаек от нашего порога! Да эти джентльмены — прохвосты! Не знаю, как им удавалось водить за нос миссис Хадсон, но я не потерплю их в своём доме! Они ведут сомнительную деятельность, у них нет семей и они живут вместе так долго, что про них наверняка ходят слухи…       Что же, она была права, слухи были всегда. К счастью, они выражались анекдотами, из-за чего их можно было назвать безобидными. Миссис Тёрнер разошлась не на шутку. Она мнила себя воплощением миссис Гранди, но не познала всех тонкостей этого образа. Репутацию надлежит портить молча. Ни один уважаемый в обществе человек не позволит сыпать обвинениями прямо в лицо, даже если они справедливы — ведь так случается скандал, а общество порицает всех его участников одинаково. Мистер Тёрнер использовал крепкое словцо, чтобы угомонить свою ни к месту эмансипированную супругу, и грубо вытолкал её за дверь нашей гостиной. Инцидент получился неприятным.       — Прошу меня простить, — обратился он к нам напоследок. — Будь я холостяком, как вы, это позволило бы мне избежать такого позора. — Он одарил нас с Холмсом извиняющей улыбкой, обнажившей желтоватые зубы. Его манеры были куда лучше, чем фальшивый аристократический налёт его жены-стряпухи.       Когда Тёрнеры ушли, Холмс кашлянул и посмотрел на меня выжидающе.       — Только слово, Холмс! Вы были безучастны в этом разговоре, так что я не хочу слышать ваше высокомерное «Вот видите, Ватсон, я, как всегда, оказался прав».       — Что вы! — ответил он мне с наигранным возмущением. — Я только хотел сказать, что мне жаль. Жаль, что я, как всегда, оказался прав.       Таким образом, мы с Холмсом попали в стеснённое положение и уже не чувствовали себя хозяевами места, которое привыкли звать домом. Тёрнеры дали нам месяц, за который мы заплатили наперёд, чтобы подыскать новое жильё. Если опустить сантименты и бытовые хлопоты, станет очевидным, что главная для нас с Холмсом проблема заключалась… Подразумевалось, что переезд на новое место жительства будет у каждого свой. Только тогда мы осознали, какой нерушимой крепостью была для нас родная Бейкер-стрит, как много нам сошло с рук благодаря её стенам.       К тому времени мы уже прожили полвека, достигнув возраста, в котором большинство мужчин давно состоялись как примерные семьянины. Обстоятельства, при которых мы с Холмсом вернулись на Бейкер-стрит, не были связаны между собой, что сыграло нам на руку. Для человека непосвящённого всё выглядело следующим образом: овдовевший доктор Ватсон перебрался обратно в съёмную квартиру, потому что не мог продолжать жить в доме, где всё напоминало о случившейся трагедии, а Шерлок Холмс ожидаемо вернулся в свой дом после «воскрешения». Мне якобы не было известно о его чудесном спасении, а потому обстоятельства, поспособствовавшие возобновлению нашего сожительства соседства никоим образом не выдавали причины, по которой мы с Холмсом оставались друг подле друга. Некоторое время меня извинял статус вдовца. Увы, такая общественная индульгенция имела весьма ограниченный срок.

***

      Три недели мы прожили чужаками в собственном доме и были вынуждены наблюдать за тем, какие преображения потерпит привычное нам убежище после того, как новые хозяева избавятся от нас. Миссис Тёрнер с недовольством поглядывала на портьеры, на тёмные дубовые панели, на трещины в потолке, которые лично мне казались проявлением характера, коим обладала сама квартира. Я прожил тут добрых два десятка лет, и неудивительно, что 221-Б стала одухотворённой для меня. Я едва успел спасти от новой хозяйки газетные архивы Холмса. По незнанию она решила, будто мы занимаемся дурным собирательством, и хотела освободить кладовку, в которой и содержался этот архив, под банки с джемом, что не помещались в уже оккупированном ею пространстве. Благо, Холмса тогда не было дома и я успел всё уладить.       Последняя неделя отведённого нам срока добегала к концу, и миссис Тёрнер чувствовала себя свободнее в проявлении грубых намёков. Однажды вечером новая хозяйка Бейкер-стрит заявилась к нам без стука и оставила у порога пару старых пустых чемоданов.       — Мы сегодня закончили перевозить наши вещи, — сказала она, шествуя по гостиной, в которую её не приглашали. — Знаете, окончательный переезд полон неожиданностей. Никогда не знаешь, сколько у тебя на самом деле пожитков, пока не придётся их паковать. — Миссис Тёрнер осматривала гостиную и хмурилась, не обнаружив признаков того, что мы собираем вещи. — Вам только предстоит через это пройти, так что мы подумали, что наши чемоданы могут вам пригодиться.       Это был лучший из всех её добрососедских жестов, и в то же время самый дерзкий. Миссис Тёрнер покинула нас, не закрыв за собой дверь, и два громоздких, знавших лучшие времена, чемодана встали у открытой двери восклицательным знаком.       — Холмс! — прикрикнул я, раздражённый его невозмутимым видом.       Когда новая квартирная хозяйка зашла к нам, мой друг даже не поднял головы, продолжая писать свои письма. В последнее время он писал их так часто, что приходилось посещать почту каждый день.       — Мы больше не можем откладывать решение этой проблемы в долгий ящик. Или лучше сказать, чемодан?       — Да какая уж тут проблема, Ватсон? — Шерлок одарил меня той добродушной, снисходительной улыбкой, от которой я чувствовал себя непроходимым тупицей без видимой на то причины. — Утомительные бытовые хлопоты — не более того.       — И тем не менее нам нужно ими заниматься, не то к концу недели мы окажемся на улице!       — Тогда нам следует обратиться за помощью к моей сети бездомных. Они, как никто, помогут нам обосноваться там.       — Да вы издеваетесь, Холмс?       Он ещё раз усмехнулся, не поднимая на меня взгляда, встал со своего кресла и усадил в него меня.       — Не надо так переживать, Ватсон. Я уже обо всём позаботился.       Эти слова заставили меня настолько воспрянуть духом, как если бы я был наивным юношей, который верит в исполнение его грёз вопреки суровой действительности.       — Я знал, я верил, что вы можете решить даже эту проблему!       После всплеска моего восторга Холмс сделался серьёзным.       — Нет, Ватсон, я не решил проблему, потому что, как уже сказал, не вижу, в чём она состоит. — Холмс сказал это нарочито спокойным уверенным голосом, что означало, будто я сразу же должен был перенять его точку зрения. — На улице мы не останемся. Я приобрёл виллу в Суссексе, и мы могли бы перебраться туда ещё неделю назад, вот только там продолжаются некоторые наружные работы, и я решил, что нам лучше будет переждать это время здесь.       Как только Шерлок закончил своё пояснение, он тут же отвёл от меня взгляд и начал упаковывать письма в конверты, делая вид, что всё это в порядке вещей. Я молчал и смотрел на него так, словно бы он был одним из наших клиентов, который вышел из дома поутру, пребывая в полном здравии, а к вечеру вернулся сумасшедшим. Мне предстояло выяснить, что случилось в промежутке.       — Холмс, мы не можем переехать в дом, который является нашей общей собственностью. — Я чувствовал себя крайне неловко, озвучивая очевидные вещи. — Мы снимали квартиру в складчину, из-за чего назывались соседями, а в случае владения личным имением стали бы сожителями, а вы знаете, какие меры принимают в отношении двух одиноких мужчин, находящихся в таком статусе…       — Откуда мне знать? — огрызнулся Холмс. — Вы не говорили со мной об этом, с тех пор, как всё изменилось.

*

      Если в начале наших общественно неприемлемых отношений усмирением гомосексуального беспорядка занимались представители закона, то к наступлению fin de siècle это стало заботой врачей. Я нахожу особо ироничным то, что мы с Холмсом были представителями профессий, которые воюют с этим явлением, и в то же время являлись его воплощением. Гомосексуализм окончательно был признан болезнью, лечение которой доставляло куда большие муки, чем само заболевание. Профессора медицины единогласно приняли решение о кастрации ущербных. Помогать в исцелении этого недуга было призвано всё сознательное общество. Каждый невольный свидетель проявления данной сексуальной девиации обязывался заявить в полицию, а служители закона, в соответствии с новым порядком, отправляли мужеложцев не на каторгу, а прямиком на хирургический стол.       Однажды ко мне на приём заявился молодой человек, которому не единожды доводилось быть моим пациентом, и попросил об этой страшной операции добровольно. Он был ужасно напуган, но чувства вины и стыда обращали его страх в обречённую смелость. Признаться, в тот момент я растерялся и сказал, что не практикую подобных операций. Тогда бедный юноша напомнил мне о квалификации военного хирурга.       — Прошу вас, — взмолился он, хватая меня за руку. — Я не хочу обращаться к врачам, которые специализируются на этом. Вопреки своим возвышенным идеям, они ненавидят таких как я.       Я хотел было сказать, что личное отношение не скажется на ходе «лечения», но охваченный его отчаянием, не мог раскрыть рта.       — Если я обращусь по адресу, мою болезнь придадут огласке и это сделает меня изгоем. Доктор Ватсон, вы добры и милосердны, если бы вы только помогли мне стать нормальным, как все, как вы…       На этих словах пациент отпустил мою руку, и стал разглядывать собственные ладони безумными невидящими глазами. Он заламывал пальцы и нервно скрёб ногтями раскрытые ладони, словно они были испачканы. От этой картины у меня сжалось сердце. Несчастный юноша напомнил мне Шерлока, который в своё время точно так же пытался соскрести незримую грязь с собственного тела, так же зажимался, сутулился и прятал голову в плечах, считая себя порочным и неправильным. От этого сходства я ощутил острую потребность утешить больного, который, впрочем, был абсолютно здоров. Я едва сдержался, чтобы не сказать, что кастрация не поможет. Бессмысленность этой операции не предавалась огласке, но в узких врачебных кругах было доподлинно известно, что у евнухов не пропадало влечение к собственному полу. Операция лишь не давала возможности его реализовать. Мне бы хотелось отговорить этого юношу от обращения к иным специалистам, сказать, что он здоров, а так называемое лечение, напротив, искалечит его, но, разумеется, я не мог этого сделать. Потому я ограничился сдержанным отказом и надеждой, что если мой некогда подопечный всё же обратится к другому врачу, то не упомянет моего имени.       После его ухода я проникся губительным для доктора чувством, которое с трудом сумел вытравить из себя ещё в военное время: я ощутил ответственность за дальнейшую судьбу этого молодого человека и карал себя за безучастность в ней.

*

      Я не стал напоминать Холмсу нынешние реалии.       — Не вижу смысла говорить о том, что вам и так известно. И то, что вы пребываете в дурном расположении духа, не избавляет нас от срочности решения проблемы.       — Они теперь — новые собаки Павлова, — продолжил Холмс, не принимая моего ответа, и тем самым продолжил склонять тему нашего разговора в заданное им русло. — Что вы думаете об этом?       — Я считаю, что медицине требуется больше времени на признание своих ошибок, чем иным наукам. И тем не менее это та опасность, с которой нам следует считаться!       — Да при чём здесь мы, Ватсон? Пусть этого боятся похотливые скучающие джентльмены, развращающие наивных юнцов, и эти самые юнцы, которые соблазняют таких мужчин, чтобы те их растлили!       Холмс обычно отзывался о иных мужеложцах с ярым презрением, которое мне трудно объяснить. Если тем самым он пытался подчеркнуть исключительность нашей связи, то я его полностью в этом поддерживаю, ведь наши отношения не определялись одной только сексуальной ориентацией. Но порой мне казалось, что Шерлок кривит душой, потому как всё ещё борется с этим «недугом» в себе самом, а потому ненавидит его проявление в других.       — Кроме того, вы уже были женаты, это должно снять с нас всякие подозрения.       Признаться, мне было неприятно слышать о моём несчастном браке, как о прикрытии, которым он, безусловно, не был. Подобное заявление порочило честь моей бедной покойной супруги, но я не позволил себе исправлять Холмса. В тот момент наш разговор был слишком напряжённым, чтобы усложнять его побочными уточнениями.       — Боюсь, одного брака недостаточно.       — Вы считаете? В таком случае, чего вы ждёте? Ватсон, женитесь ещё раз! Это же ваш излюбленный способ решения и создания проблем.       — Замолчите, Холмс.       — О, или теперь моя очередь? Ведь из-за меня мы всегда будем под подозрением. У вас, Ватсон, есть альтернатива нашим отношениям. У меня же её нет. Кто поверит в отречение от чувств и плотских радостей во имя чистоты разума, когда есть более грязный и пригодный повод для сплетен?       — К чему вы клоните?       — Чего я долгое время не мог понять, так это почему вас, человека дотошно правильного и совестливого, убеждённого ловеласа в прошлом, никогда не мучили сомнения по поводу природы нашей связи. Вы не такой, как я, Джон. Вам бояться нечего.       — Клянусь, если вы опять начнёте говорить, что больны, я просто…       — Нет, это пройденный этап. Со мной всё в порядке. С нами, Ватсон, всё в полном порядке. Так что, я не вижу никакой проблемы в том, чтобы переехать в наш общий дом и мирно доживать там до старости.       После пары нервных вспышек Холмс резко сделался спокойным, словно бы действительно был уверен в правильности своего решения. С лёгкой грацией он прошествовал по гостиной и взял портсигар с каминной полки. Холмс развернулся на пятках и кивнул чемоданам.       — Не будем пренебрегать добротой милой миссис Тёрнер и завтра же приступим к сборам.       Холмс подошёл к окну, поворачиваясь ко мне спиной, и чиркнул спичкой. Вместе с кончиком сигареты начал тлеть мой последний нерв.       — Раз уж мы всё решили, можно спокойно отходить ко сну. Сколько было пережито нами в этих стенах, Ватсон... Боюсь, даже я предамся ностальгии.       Я смотрел на его худую фигуру, на небрежно зажатую меж пальцев сигарету, что должно было подчеркнуть расслабленность позы, на его печальную улыбку… Я знал Шерлока слишком хорошо, и всё это выдавало мне его истинные намерения.       — Даже зная худшие стороны вашей натуры, я не ожидал от вас такой низости, Шерлок.       Я приблизился к нему неспешно, и, видимо, это заставило Холмса волноваться сильнее, чем если бы я проявил свою злость при помощи резких жестов, потому как рука его дрогнула и сигарета упала на ковёр. Я тут же затушил её ботинком. Как это, должно быть, комично, радоваться тому, что из-за этой сигареты я получил возможность хотя бы топнуть ногой в споре, где принято ругаться шёпотом.       — Вы нарочно делаете вид, что всё в порядке, что мы действительно можем переехать вместе, не опасаясь последствий, хоть и знаете, что это невозможно, и всё это затем, чтобы выставить меня подлецом. Из нас двоих вы заставляете именно меня принять болезненное решение, чтобы обставить всё так, будто я опять вас оставил, чтобы я чувствовал себя виноватым.       Я слишком сильно вторгся в личное пространство Холмса, чтобы он мог отвернуться или продолжить свою игру. Он смотрел на меня в упор таким затравленным презирающим взглядом, будто сказав правду, я вогнал нож ему под рёбра.       — Это я-то поступаю подло и низко?! — вскрикнул он надломленным голосом.       По сумрачной тихой улице проехал кэб, и Холмс замолчал, глядя из окна, точно экипаж мог стать свидетелем нашей ссоры. Холмс проводил его взглядом до самого поворота и, помолчав ещё некоторое время, продолжил:       — А что насчёт вас, Ватсон? Не вы ли предоставили мне одному решать проблему, которая заведомо не имеет положительного исхода? Не вы ли докучали мне вопросами «как нам быть?», «что можно придумать?», а сами тем временем только сеяли панику? Признайтесь, Ватсон, вы сами ждали момента, когда я признаю поражение, чтобы сказать, что ничего поделать нельзя и пришла пора расстаться. И кто был бы виноват в таком случае?       Надо признать, что Холмс был прав, я действительно поступил бесчестно, полагаясь на него в вопросе, который мы должны были решать сообща. Мы вели себя слишком беспечно, избегая острых тем, которые могли бы испортить прекрасную картину нашей безмятежной жизни сетью уродливых трещин. Бейкер-стрит была самым подходящим обрамлением этой жизни, а за рамками её стен наше скромное произведение искусства утратило бы свою целостность, разорвалось на две неравноценные части. Ведь кто я без него? Это мне только предстояло вспомнить. Не то чтобы я страдал от чувства неполноценности, но мы с Холмсом так долго были неотделимы, что я уже и забыл, каково это быть доктором Ватсоном без Шерлока Холмса, смотреть в зеркало и видеть только своё отражение.       О самом Холмсе я не переживал. Он всегда был человеком самодостаточным, а с возрастом эта черта стала преобладать в его характере особенно сильно. В его детективной карьере находилось всё меньше случаев достойных повествования. Стали преобладать «дела на одну трубку», которые со временем мой друг переименовал в «дела на один слой пыли», потому как всё, что было нужно для их решения — это встряхнуть пыль со старых архивов и отыскать в них аналогичные случаи. Особенно Холмс разозлился после расследования дела, известного по моему рассказу «Три Гарридеба». «Это дело повторяет загадку "Союза рыжих", а неповторимому уму, коим я обладаю, повторяться не годится», — так скромно Холмс выражал свою досаду по тому случаю. «Мало того, что Уингер зря потратил моё время, так этот подлец ещё и посмел выстрелить в вас! Нет, я отказываюсь так работать!»       С тех пор Холмс в обязательном порядке брал плату за свои услуги, тем самым подчёркивая, что его детективная деятельность перестала быть борьбой добра со злом и превратилась для него в рутинную работу. Первые годы после своего возвращения Шерлок сходил с ума из-за того, что не мог больше найти удовлетворения в любимой работе, а позже к нему пришло осознание, что он больше не испытывает такой острой потребности вовлекать свой разум в дела криминальные. Холмс всё больше времени посвящал науке.       «Преступность бедна на новшества — всё те же мотивы, методы и цели, так что её суть делает и мою деятельность бесцельной, а это мне не по душе. Разумеется, я не могу сказать, что зря прожил свою жизнь. За мной числятся раскрытия таких преступлений, равных которым не будет ещё с век. Однако, стоит признать, что профессия сыщика в первую очередь служила — как вы, Ватсон, любите говорить, — удовлетворению жажды жизни и побегом от скучной обыденности. Теперь же я отдам предпочтение науке. Она — единственный путь к настоящему прогрессу. Наука шагает вперёд мелкими шагами к великим открытиям, и я надеюсь за ней поспеть».       Стоило Холмсу прийти к такому заключению, как он сделался непривычно спокойным уравновешенным человеком. Он всё чаще отсылал меня вместо себя, если подворачивалось дело, отказаться от которого ему не позволяла совесть. Он сделался неисправимым домоседом, и мне приходилось прилагать всё больше усилий, чтобы уговорить его на выход в свет. Большую часть времени Холмс проводил, занимаясь экспериментами и делая записи на их основании. Основное отличие для меня состояло в том, что он не выражал потребности делиться со мною своими научными достижениями. Уже тогда мне казалось, что я теряю его.

***

      На следующий же день после разговора с Холмсом я отправился смотреть для себя апартаменты. Возможно, иной человек отнёсся бы к выбору жилья серьёзнее и уделил бы его поиску больше времени, но для меня это мало что значило. Я просто искал что-нибудь подходящее, квартиру, в которую я мог бы перебраться к концу недели. Как на зло, все варианты, которые я просмотрел, мне подходили, чему, вероятно, поспособствовало моё безразличие, но ни одну из просмотренных квартир я не был готов назвать своим домом. Я уже было подумывал о том, чтобы какое-то время пожить в гостинице, но с таким отношением рисковал остаться там насовсем, чего нельзя было допустить.       К вечеру я посетил около шести потенциальных апартаментов, но так и не испытал воодушевления. Я решил передохнуть перед тем, как принять окончательное решение, и заглянул в бар «Критерион», где много лет назад повстречал Майка Стэмфорда, благодаря которому состоялось моё роковое знакомство с Шерлоком Холмсом. Если и существует место, где решается моя судьба, это определённо «Критерион», ведь именно там я снова столкнулся с давним приятелем, встреча с которым определила мою жизнь на последующие четырнадцать лет.       Вэйланд Мюррей, человек, спасший меня во время моего ранения в Майвандской битве, оказался одним из тех удальцов, которые получили почести и повышения в том сражении. В своё время мы потеряли связь, что неудивительно, потому как у человека военного редко находится время и темы для разговора с гражданским. Мюррей совсем не был похож на того молодого, преданного мне ординарца, что находился у меня в подчинении. И дело было даже не в возрасте, а в том, как он держал себя. Оказалось, Мюррей продолжил свою военную карьеру и дослужился до майорского чина, так что вместе с погонами у него прибавилось солидности и уверенности в себе, которая граничила с традиционным национальным высокомерием. Надо отдать ему должное, по былой памяти он сохранял субординацию, хоть в соответствии с нынешним положением вещей, сам был выше меня по званию. Неудивительно, что после столь долгого времени, за которое мы не перекинулись и парой писем, у нас с Вэйландом завязался такой тёплый дружественный разговор. Война сближает людей, а воспоминания о совместно пережитых событиях не угасают со временем. Мы долго говорили, попеременно угощая друг друга выпивкой, и я поведал Мюррею о своём нынешнем положении.       — Знаете, Ватсон, — ответил он мне, вдаваясь в философские размышления. — Есть люди, которые всю жизнь бросаются в крайности в поисках своего места и не находят его, а есть и такие, что не признают своего предназначения, даже когда судьба сама предоставляет им случай исполнить его, и также страдают от этого. Как по мне, это ваш случай. И чего вы не вернулись на службу, когда поправили своё здоровье?       — Простите, но, в первую очередь, я доктор. У меня и сейчас довольно неплохая практика…       — Эх, капитан, было бы это правдой — тогда, в битве при Майванде, вы бы служили в лазарете, куда я доставил раненого бойца, а не были бы этим самым бедолагой с фронта.       Нам удалось распрощаться только ближе к ночи и за время этой встречи мы с Мюрреем знатно увеличили доход «Критериона», истощив запасы ирландского виски в этом заведении. Когда я добрался домой, то не нашёл Холмса ни в гостиной, ни на кухне, но мне срочно хотелось его увидеть, и потому я вторгся в его спальню. Я застал Холмса сидящим в постели, облачённым в одежду, предназначенную для сна. Он читал книгу при тусклом свете торшера, упрямо используя лупу вместо очков. Некоторое время я простоял так, облокотившись о дверной проём, и с неприкрытой улыбкой наблюдал за этим чудаковатым зрелищем. Тогда я уже знал, как мала вероятность того, что мне доведётся наблюдать за таким домашним и мучительно родным Холмсом в будущем. Сам он никак не отреагировал на моё появление и не счёл нужным отрываться от чтения. Разумеется, Холмс догадывался, каким будет мой следующий шаг. В отместку за полнейшее игнорирование моего присутствия, я также отказался здороваться с ним. Вместо этого я сбросил туфли, забрался в кровать поверх одеял и вторгся в личное пространство Шерлока, прижавшись к нему всем телом.       — Судя по крепости ваших объятий и употреблённого напитка, я смею предположить, что вы, Ватсон, решили проблему с жильём и даже успели это с кем-то отпраздновать.       — Совершенно верно, — пробормотал я ему в плечо. — Сегодня я встретил бывшего ординарца, Вэйланда Мюррея. Со времён сражения при Майванде он успел вернуться на службу в Нортумберлендский стрелковый полк и дослужиться там до звания майора. Он предложил мне стать капитаном в пятом батальоне территориальных сил. Я возвращаюсь в строй.       — Ватсон, последовательность ваших действий меня просто поражает. Вы отказались переехать со мной по половому признаку, а теперь собираетесь сожительствовать с целой ротой мужчин. И как мне следует к этому отнестись?       — Холмс! — попытался пристыдить я его за это вульгарное остроумие, но, когда услышал его тихий грудной смех, сам не смог удержаться от того, чтобы посмеяться над этой шуткой.       Когда мы оба притихли, Холмс наконец отложил книгу и удостоил меня ответным объятием.       — Ничего, Ватсон. Нам не стоит делать из этого трагедию. В конце концов, между нами ничего не поменяется.