Личное дело

***

      Начало службы не было для меня лёгким. Длительный перерыв в военной карьере дал о себе знать: мой характер несколько смягчился, и я уже не мог быть так строг к новобранцам, как следовало бы для их же блага. Кроме того, меня смущал тот факт, что я оказался на службе благодаря протекции моего некогда подчинённого. Да и другие капитаны были моложе меня по возрасту, из-за чего, как мне поначалу казалось, я не мог пользоваться авторитетом у вверенной мне роты. Поскольку такой длительный отпуск, какой вышел у меня в военной карьере, недопустим. Если бы его не было, моё положение в армейской иерархии должно было быть куда выше капитанского звания.       Но прошло время и я справился с этими трудностями, большинство из которых оказались надуманными. Дополнительным положительным моментом стало то, что в Морпете меня никто не знал. Пускай Шерлок Холмс и был героем всей Англии, а моё имя неизменно писалось рядом с его, фигурой обсуждаемой детектив был только в Лондоне — на главном поле его личных сражений. Кроме того, жизнь в армии ограничивалась своими характерными интересами: должной военной подготовкой, погоней за повышением, обсуждением успехов на поле битвы. А главными темами светской болтовни были режимы в колониях, результаты англо-бурской войны, союзный договор с Японией и вооружённые конфликты на Дальнем Востоке. Что немаловажно, служба в армии дала мне чувство принадлежности, в котором я так остро нуждался и которого бы точно лишился, останься я в Лондоне без Холмса. Хотя, можно сказать, что я, в своём роде, прятался в военном корпусе от внешнего мира. Армия хорошо определяла образ жизни в целом и досуг в частности, но для меня это не было так же верно, как для подчинённых мне солдат. Новобранцы оставались в корпусе всё время за исключением редких увольнений, мне же пришлось обзавестись жильём, куда я приходил на ночлег. В досуге я ограничивался чтением художественной литературы и не наладил иных контактов, кроме как с Мюрреем. Наверное, иметь одного друга дело привычки, хоть я и не могу назвать Вэйланда иначе как товарищем.       Что же касается Холмса… Его высказывание о том, что с переездом между нами ничего не изменится, не было верным до конца. Пускай чувства оставались неизменными, но расстояние меняло всё. Холмс совершенно не умел вести личную переписку и не любил этого делать. Он даже не читал писем от клиентов, если они были длиннее одного листа и доверял это делать мне. Его ответы были ещё более скупыми, чем внимание к посланиям: Холмс ограничивался парой точных фраз с указаниями. В нашей ситуации такой подход был непригодным, что, однако, не заставило никого из нас менять свои привычки. Мои письма к Холмсу были подобны рассказам о наших приключениях, только в силу обстоятельств они лишились насыщенного сюжета. Я пытался описывать самые обычные вещи, что происходили со мной, как можно более детально, чтобы создать иллюзию присутствия и участия. Чтобы вызвать у Холмса ощущение, будто мы всё ещё разделяем одну жизнь. Холмс в своём роде подыгрывал мне. Он вылавливал из моих писем значимые детали и по ним рассказывал мне дополнительные, неизвестные мне факты о моём тогдашнем окружении. У меня не было времени заметить свою тоску по нему, пока я приспосабливался к новому образу жизни. Судя по переписке с Холмсом, наше расставание не оставило после себя горького послевкусия. Первый год в Морпете я не чувствовал, что мы отдалились. Скорее это был вынужденный и кое в чём даже приятный отдых друг от друга. Но год прошёл и появилось осознание того, что из этого отпуска никто из нас не вернётся. Я с таким же воодушевлением продолжал ждать писем от Шерлока, но когда получал их, уже не испытывал ожидаемого удовлетворения. Как много не помещалось на бумаге, как много оставалось недосказанным…       Я подозревал, что разочаровываю Мюррея. Он-то помнил меня совсем другим. Когда жизнь свела нас во второй раз, я уже мало был способен на то, чтобы поднимать командный дух, оставаться весёлым в тяжёлое время и во всяком видеть товарища. Но и сама служба теперь отличалась. На это время не выпало значительных военных действий. Единственной внешней проблемой было восстание восточных пуштунов на индо-афганской границе, но никого из наших туда не посылали вплоть до тысяча девятисот четырнадцатого года. Так что я, в прошлом нёсший службу непосредственно на поле боя, находил свои новые обязанности несколько бессмысленными. Я рассчитывал, что когда снова окажусь в своей среде, то смогу радоваться жизни в полную силу. Этого не произошло, потому как я заметил, насколько я отстал от боевых товарищей. Первый год мне казалось, будто я проживаю чужую жизнь.       Я не знаю, чем заслужил такую благосклонность Мюррея, но его покровительство не закончилось моим приёмом на службу. У нас сложились доверительные приятельские отношения и я был вхож в его дом, часто отмечал праздники с его семьёй. Вэйланд был человеком состоявшимся во всех смыслах: помимо высокой должности в армии он мог похвастаться большим семейством. Его жена только и знала, что говорить о детях, что неудивительно, ведь у Мюрреев их было шестеро.       Я был не единственным одиноким человеком, с которым эта семья делилась своим теплом. На праздничных приёмах неизменно присутствовала дама средних лет по имени Кэйтлин Харисон-Бишоп. Она работала медсестрой в нашем корпусе и нам доводилось сотрудничать, когда я брал на себя дополнительные обязанности на время отпуска штатного доктора. Кэйтлин была вдовой очень близкого друга Мюррея, который погиб смертью героя в самом начале англо-бурской войны. Вэйланд в своём роде взял её под опеку. Если бы я не знал предыстории, то решил бы, что Кэйтлин приходится ему сестрой — с такой нежной заботой он относился к этой женщине. С известных пор я лишился матримониальных наклонностей, а потому чувствовал себя по-особенному свободно в общении с ней. Я воспринимал Кэйтлин как часть Вэйланда, и в моём отношении к ней не было и намёка на ухаживание. Можно даже сказать, что мы в некотором роде подружились, но дружба между мужчиной и женщиной допустима только в том случае, если дружат их семьи. Я был вдовцом, а Кэйтлин вдовой, а значит, в глазах общества мы не имели отличий от жениха и невесты, что правда, второго сорта.       Спустя три года нашего знакомства мы так и не оправдали общественных ожиданий, но в нашем кругу общения нашёлся один человек, который не согласился разочаровываться в наших перспективах.       Однажды вечером Мюррей явился ко мне в гости, что случалось крайне редко, а если точнее, иного случая я вообще не припомню, и заявил, что у него ко мне есть серьёзный разговор. При этом он выглядел таким напыщенно суровым, что это дало мне понять его настроение: Вэйланда скорее одолевало беспокойство, чем недовольство исполнением моих обязанностей.       — Вы знаете, Ватсон, как высоко я ценю вашу дружбу. Я уважаю вас как порядочного и надёжного человека. Я также уважаю и ваш опыт — вы не раз давали мне дельные советы, оттого меня ещё больше поражает ваше бездействие в определённом вопросе. Готовы ли вы теперь принять совет от меня?       — Я вас слушаю.       Мы сидели за столом, и Вэйланд мялся, точно новобранец перед постройкой, отчего его суровый вид выглядел ещё комичнее.       — Могу я говорить откровенно?       Видимо, Мюррей собирался обсудить со мной какой-то щекотливый вопрос, требующий деликатного подхода, который трудно найти человеку, привыкшему всегда выражаться прямо.       — Разумеется, мы не первый год знакомы, и я жду от вас только кристальной честности.       — Ладно. Хорошо. Итак. С момента смерти Гордона, за Кэйтлин ухаживали многие достойные мужчины, вы сами не раз имели возможность это наблюдать, но каждый неизменно узнавал поражение в этой сердечной схватке. Вы знаете, что Кэйтлин осталась одна с двумя детьми. Что бы там не говорила Кэт, а в воспитании мальчишек нужна мужская рука. Старший, Томас, в следующем году поступит к нам на службу, и я намерен определить его в вашу роту. Мне небезразлична судьба этой семьи. Действительно небезразлична, Ватсон. Я беспокоюсь о Кэйтлин несколько сильнее, чем положено переживать о вдове погибшего друга, если вы понимаете, о чём я. Из-за вашей дружбы я ощущаю потерю Гордона не так сильно, думаю, Кэйтлин могла бы сказать то же самое. Если бы я и доверил кому эту женщину, то только вам. Вы, Ватсон, довольно состоятельный мужчина с неплохой карьерой и солидными сбережениями, которые накапливаете без растрат. Оно и неудивительно — сами вы привыкли жить скромно, а больше тратить деньги у вас не на кого. Не примите это за дерзость. Вы не могли не заметить, что Кэйтлин очень приятная женщина. Тогда почему бы вам не добавить наличие хорошей семьи в список личных достоинств?       — Она отказывала кандидатам и получше…       — Кэйтлин сделает, как я скажу. Уж поверьте мне.       — Сказать по правде, я больше не рассчитывал обзаводиться семьёй.       — Простите, если моя наблюдательность и вынесенные из неё выводы заставят вас смутиться, но вы сами разрешили мне говорить начистоту…       — Продолжайте.       — Я не мог не задуматься над тем, почему вы не женились повторно, хотя со смерти вашей супруги прошло более десяти лет. Да и здесь, в Морпете, за все три года я не заметил за вами никаких любовных похождений. Вы сами всегда избегали этого вопроса, что наводит меня на определённые мысли…       При этих словах моё сердце ухнуло в пятки. Вы можете представить, как эта недосказанность заставила меня насторожиться. Вэйланд склонился ко мне над столом, и продолжил тихим голосом:       — Если вы уже не можете иметь детей или… кхм… иметь женщин в принципе… пусть это не заставит вас отказаться от брака с Кэйтлин. Для неё это уже не имеет значения. Ваш союз послужит обоим скорее общественной крепостью, чем свидетельством большой любви.       От этого пояснения мне полегчало, но всего лишь на мгновение. Я всю жизнь опасался обвинения в гомосексуализме, и это мешало мне подумать, что у людей могли возникнуть подозрения совсем иного плана. Предположение Мюррея о моём бесплодии или того хуже — вообще о моей мужской несостоятельности, оказались самой оскорбительной и унизительной вещью, которую мне доводилось когда-либо слышать в свой адрес. Это привело меня в настоящую ярость. Я чувствовал, как краска прилила к моему лицу, как оно пылает. Мюррей отодвинулся от меня подальше и глядел со справедливым опасением, что я наброшусь на него с кулаками.       — Бросьте, Ватсон, тут нечего стесняться. Капризы матушки-природы бывают особо жестокими…       — Да как вы смеете? Вам же известно, что жена моя умерла при родах! Это о чём-нибудь вам говорит?!       — Простите, друг мой, я ни в коем разе не хотел оскорбить память о ней, но прошло уже… сколько? Тринадцать, четырнадцать лет?       — Да как вы можете судить меня за то, что я, к своему несчастью, оказался однолюбом? Я не имею возможности доживать свой век с любовью всей моей жизни и просто не хочу оскорблять своим безразличием иной женщины!       В ответ на эту тираду Мюррей горько усмехнулся.       — Вы с Кэйтлин очень похожи в своей верности призракам.       В отчаянии я чуть было не закричал, что мой призрак имеет плоть и кровь, но вовремя одёрнул себя.       — Но, как я уже говорил, этот брак — вопрос не любви, а только благополучия.       Тогда я выгнал Мюррея, будучи готовым перечеркнуть в своей памяти всё хорошее, что он для меня сделал. Надо отдать Вэйланду должное, он стерпел мою вспыльчивость и даже вынудил дать ему обещание подумать над этим его советом. Я долго не мог успокоиться, мысленно обвиняя его в подлости и низости: уж понятно, что если Вэй был влюблён в Кэйтлин, то ему только на руку, чтобы её избранником стал мужчина, не способный разделить с ней постель, вот только при чём здесь я? Моё здоровое самолюбие было задето слишком сильно, чтобы я вообще стал задумываться об этом сводничестве, но позже мне пришлось признать, что оно имеет смысл. Мне стоило жениться хотя бы по той причине, чтобы ни у кого больше не возникало таких оскорбительных подозрений. Но я был бы сущим олухом, если бы вступил в брак исключительно из-за этого. Каждый раз, когда я возвращался в свой унылый пустой дом, меня угнетало чувство одиночества и ненужности. Глупо было бы упускать такую возможность. К тому времени я уже прекрасно знал, что любовь возможна без брака, а брак может быть удачным без любви. Если бы я действительно собрался жениться, то более подходящей избранницы, чем миссис Бишоп не сыскать: она, так же как и я, любила человека, с которым не может разделить жизнь, а это лишало меня угрызений совести. В нашем союзе всё было бы честно. Дополнительным аргументом «за» служило сходство наших характеров и продолжительное знакомство, благодаря которому я могу сказать, что мы с Кэйтлин не самые чужие друг другу люди. Это избавило бы меня от неловкости, вот только… Мы ведь не расстались с Холмсом в том самом смысле. Я допускаю, что он сказал, будто между нами ничего не поменяется, только чтобы облегчить разлуку, но мириться мне с этим не хотелось, как и не хотелось осознавать окончательного расставания. Этот нюанс мучил меня больше всего остального и подтолкнул на совершение наивной, но жестокой глупости. Я написал Холмсу письмо, в котором объяснил ситуацию и попросил у него разрешения на этот брак. Я очень стыдился, опасаясь, что он воспримет это письмо как очередную просьбу принять решение за меня, но, сказать по правде, я сам не знал, какой ответ хотел бы от него получить. Я до сих пор не в состоянии ответить себе на вопрос: поступил бы я по-своему, если бы Шерлок не поддержал меня? Холмс задержал ответ на целых два месяца, что заставило меня изрядно понервничать и сохранять дистанцию с Мюрреем дольше, чем я рассчитывал. Ответ Холмса, когда я наконец получил его, поразил меня до глубины души.

§

      Мой милый Ватсон, признаться, я несколько обескуражен Вашим вопросом, и всё же мне приятно, что Вы именно просите у меня разрешения на брак, а не ставите перед фактом. Я ждал этого события с самого своего возвращения тринадцать лет назад, и до сих пор недоумеваю, как так вышло, что всё это время Вы оставались со мной. Я всегда завидовал тому, что Вы можете сбежать от меня, у меня же такой возможности не было. Мне остаётся только надеяться, что я стоил потраченного Вами времени. Склонность к институту брака, любовь к женщине — это любовь к будущему. То, что мне это чуждо, не значит, что я этого не понимаю и не приемлю. Моя любовь к будущему состоит в любви к науке, это мой единственный способ продолжить себя. Вы же, Джон, как никто другой достойны получить продолжение в лице нового человеческого существа. Я нередко замечал, с какой грустью и отцовской нежностью Вы наблюдаете за детьми, потому мне было вдвойне странно видеть, как изо дня в день Вы предпочитали меня возможности снова создать семью. Ничего страшного, Вам ещё не поздно в этом преуспеть.       Смею заметить, что Вы соврали — уж не знаю, мне или себе — когда сказали, что вступаете в брак из чисто практических побуждений. При всём вашем стремлении поступать правильно, Вы никогда бы не пошли против себя в личном вопросе из меркантильных соображений. Вы тот ещё романтик, Ватсон, признайтесь хотя бы себе, что Вас с миссис Бишоп связывают тёплые чувства. Не воспринимайте это замечание как упрёк. Я уже стар для ревности — это слишком истощающее чувство, а потому я просто порадуюсь за Вас. На этот раз искренне. Мы всегда знали, что у нас нет будущего, но вряд ли по-настоящему понимали, что это значит, и вместо поиска ответа пытались надышаться настоящим. Я могу смело заявить, что у нас с Вами есть повод для гордости: в своих безнадёжных отношениях мы сумели достичь прогресса. Не могу сказать за двоих… хотя нет, всё-таки скажу: мы с Вами, Джон, поначалу были взаимозависимы до абсурда. Эта зависимость сводила меня с ума, вызывая постоянную потребность безраздельного обладания, чувство жажды, которой нет насыщения, и нужды постоянно находиться рядом с Вами. Если бы я и сейчас был так зависим, то не смог бы искренне порадоваться за Вас, но мы через многое прошли и, как мне кажется, сумели претворить взаимозависимость в самое близкое понятие того, что я могу назвать чистой любовью. Так что, сквозь смех (нет, правда, Джон, кто кроме Вас мог обратиться с подобной просьбой?), я даю Вам своё благословение на этот брак и искренне желаю Вам счастья. Прошу поверить мне на слово, потому что я не уверен, что смог донести свою искренность на бумаге. В конце концов, для этого у меня всегда были Вы.       И, оглядываясь назад, я хочу сказать Вам спасибо. Я безмерно благодарен Вам за то, что было, за то, что Вы, Джон, позволили этому случиться. Я редко это признаю, но Вам довольно часто случалось вызывать у меня удивление. Самым поразительным для меня остаётся то, что Вы не дозволили личным предрассудкам и страхам встать между нами. Не поймите меня неправильно, но Вы были знатным ловеласом, да ещё и человеком военным — трудно представить объект более неподходящий для моей нетрадиционной любви. Да я поначалу просто боялся чувствовать влечение к такому человеку, каким Вы предо мной предстали. Я думал, что если Вы что-нибудь заметите с моей стороны, то тут же учините самосуд без каких-либо разбирательств! Так что, самое приятнейшее из пережитых мною потрясений было то, что Вы свершили чудо и сделали возможными мои мечтания. Что я хочу сказать, так это то, что жалеть нам совершенно не о чем. Мне уж точно. Я всё ещё помню, как маловероятны были наши с Вами отношения, помню, каково страдать от неразделённой постыдной любви. Спасибо, что ответили мне взаимностью. В конце концов, это единственное, что имеет значение.

Искренне преданный Вам, Шерлок Холмс.

      Держа в руках это письмо, я уже меньше всего хотел осуществлять задуманное. Вся моя нынешняя жизнь вновь показалась мне чужой, ненужной, ненастоящей. Словно я влез в генеральский китель и пытаюсь ему соответствовать. А вся моя сущность рвалась к тому, что и есть для меня настоящее, к тому, что всегда остаётся моим, сколько бы я это не терял. Я почувствовал, как же остро скучаю, не столько по Шерлоку, как по прошлым нам, по тем, что стояли у истоков — робкие, пугливые и жаждущие. Подумать только, он меня боялся! Мой нежный мальчик с вечно задранным носом и скрипкой, упёртой в плечо. Он всегда играл, когда я пытался поговорить с ним серьёзно. Шерлок Холмс боялся меня! Может быть, я и был слишком груб или резок поначалу, но только потому, что пребывал в депрессии из-за своей травмы. К самому Холмсу я с первого дня относился с нездоровым любопытством, которое вскоре переросло в зависимость, и щемящей нежностью, что рождалась всякий раз, когда я видел разницу между тем, кем он был на самом деле и кем хотел казаться.       Его письмо — билет в прошлое, в которое я ринулся через полстраны, за сотни миль, сквозь годы, через семнадцать ступенек к знакомой двери. Мне вспомнился приступ моей самой пронзительной слабости к Холмсу, в то время, когда наша близость ещё не проникала под кожу. Это, пожалуй, единственное воспоминание, принадлежащее только мне, потому что Шерлок на тот момент не был в состоянии что-либо помнить. Именно после того случая я стал разбавлять раствор кокаина, понижая его концентрацию. Как же я клял себя тогда за слабохарактерность, за то, что боялся открыто и радикально перечить его пагубному пристрастию.

*

      Однажды, после четвёртой инъекции за день, у Холмса случилось отравление кокаином. Хуже всего, что всё это происходило у меня на глазах. Это было страшное зрелище: величайший ум Англии плутал в бреду, его сильное худое тело сводило в судорогах, проницательные, умные глаза почти полностью затопили зрачки, так, что мне казалось, будто я вглядываюсь в тёмное дно колодцев среди белой пустыни, истерзанной красными трещинами — такими тогда были его глаза. Холмс то цеплялся за меня, взывая о помощи, то отталкивал при резкой смене настроения. Он кричал, что у него болит в груди, и я не знал, симптом ли это или же метафора, вызванная бредом. Вред кокаина в то время не признавался, а потому я совершенно не знал, что с этим делать. Лучшим, но рискованным выходом, показалось изгнание жидкого туманного дьявола из его крови. Я решил прибегнуть к кровопусканию, но провести эту тонкую процедуру было затруднительно из-за одурманенного состояния Холмса и судорог. Я понапрасну взывал к нему, допытываясь, понимает ли он, что происходит и что я собираюсь делать, в то время как сам Шерлок вглядывался в меня расплывчатым взглядом и прятался от ответа, зарываясь лицом в мою грудь. Мне пришлось раскинуть полевой госпиталь прямо на полу гостиной. Я усадил Холмса впереди себя, так, чтобы он мог опереться о меня спиной, и наскоро наложил жгут на его дрожащую руку. Мне пришлось придерживать его за локоть, потому как из-за судорог я рисковал повредить вену, но надрез всё равно получился длиннее, чем требовалось. Поток алой крови хлынул, пачкая мои пальцы, ниспадая в фарфоровую миску, на дне которой ещё оставались кусочки хлебного пудинга. Могла ли миссис Хадсон подумать, что к её кухонному изыску добавится такой ингредиент?       На то время мы с Холмсом были просто соседями, даже не друзьями, и всё равно я слишком сильно проникся его состоянием, чтобы сохранять врачебное спокойствие. Я не заметил за собой презрения или злости, только неистовый страх его потерять. После кровопускания судороги прошли, и Холмс стал казаться каким-то вялым, но это не убедило меня в том, что недуг побеждён. Я раздел его и усадил в пустую ванну. Тело Холмса выказывало признаки возбуждения, что было побочным (или желаемым) эффектом действия кокаина, но когда я заметил это, то почувствовал совершенно неуместный и непонятный мне укол стыда. Я поливал его прохладной водой из кувшина, чтобы хоть как-то отрезвить. Усадил его в постель и стал отпаивать крепким сладким чаем, поднося чашку к доверчиво приоткрытым губам. Даже когда казалось, что я сделал всё возможное, я не помыслил о том, чтобы его оставить. Я сидел на краю постели, и Шерлок льнул ко мне сквозь остатки горько-сладкого дурмана. Разделяя его беспамятство, я успокаивающе поглаживал его по спине, целовал спутанные влажные кудри, интимным шёпотом на ухо учил его дышать вопреки сдавленной груди. Холмс долго не мог уснуть, хотя измученный организм этого хотел.       Когда ему наконец удалось провалиться в сон, я выскользнул из его почивальни и наткнулся взглядом на свой рабочий саквояж, жадно разинувший рот в призыве возвратить ему то, что я брал для врачебных манипуляций, на жгут, скрутившийся на полу спящей змеёй, на скальпель с остатками кровавого джема, и, самое главное, на фарфоровую миску, на дне которой белые сдобные холмы утопали в кровавом озере. Принявшись за уборку, я оставил эту сакральную чашу напоследок. Мне уже начало было казаться, что я заразился от Холмса кокаиновым отравлением, вопреки тому, что это невозможно, — всё вокруг перестало быть реальным, впитывало в себя больше смысла, да и я сам слишком проникся состраданием или чем бы то ни было. Всей душой я проявлял своё участие к Холмсу, и, когда всё закончилось, эти чувства взбудоражили моё сознание. Я колыхал миску с кровью, точно какой-нибудь шаман, что пытается узреть на дне будущее, и вспомнил кое-что из истории этого кровавого обряда. В средние века монахи прибегали к кровопусканию как к средству борьбы с половым влечением. Я бросил взгляд на закрытую дверь, что вела в спальню Холмса, и, убедившись, что он спит и не обнаружит моего суеверного поведения, закатал рукав собственной рубахи и сделал надрез.       После я вспоминал об этой процедуре как о дикости, но всё же на тот момент это казалось меньшей странностью, чем те чувства, что я испытал по отношению к Холмсу. До меня ещё долго не доходило, что признание глубины этих чувств в ту ночь с кровью вытекло из моей вены, ведущей прямо к сердцу.

*

      В общем, после этого письма я расчувствовался, как старый дурак, и напрочь утратил бдительность. Ну разве можно было, зная Шерлока столько лет, без оглядки поверить написанному? Его слова задели все струны моей души, вот только это было так на него не похоже: не его слова, не его манера письма — не стал бы он так размышлять о чувствах. Неудивительно, что ответ задержался на целых два месяца, представляю, сколько сил у Холмса ушло на то, чтобы написать письмо таким, в каком виде я его получил. Мне было бы интересно прочесть самый первый его черновик. Но тогда я ещё не подозревал о том, сколько жертвенной фальши таилось в написанном.

***

      На следующий же день, в обход Мюррея, я сделал предложение Кэйтлин, и до сих пор предпочитаю думать, что Вэйланд не имел никакого влияния на её моментальное согласие. Брак существенно облегчил мою жизнь, так как после его заключения спали все ментальные преграды между мною и остальным обществом, и я почувствовал себя его полноценным членом. Дети Кэйтлин знали меня, а потому приняли хорошо, вот только главным авторитетом для них по-прежнему оставался «дядя Вэй». Не сказать, чтобы это меня огорчало.       Почти сразу же после свадьбы я получил небольшую посылку от Холмса, к которой была прикреплена немногословная записка: «Медовый месяц у каждого свой». В посылке был ароматный цветочный мёд, собранный на его собственной маленькой пасеке. Уже одно это должно было меня насторожить, но где там… У меня ещё хватило ума простодушно поблагодарить его в ответ.       После этого письма-благодарности я долго не получал от Холмса ни весточки. Мои письма оставались без ответа очень продолжительное время. Уже тогда у меня закрались подозрения, что с ним что-то не так. Я написал Холмсу с просьбой объяснить своё молчание и получил от него ответ в самый неподходящий момент.       Днём, когда пришло письмо от Холмса, мы с Кэйтлин принимали гостей. Уже сам факт его долгожданного ответа заставил меня повести себя скверно: я вскрыл конверт, сидя прямо за обеденным столом, что уже заставило гостей насторожиться и решить, что у меня есть дело, которое не терпит отлагательств. А потом и само письмо, когда я его прочитал, проступило у меня на лице острыми размашистыми буквами — так, что гости, наверное, решили, будто у меня и впрямь большие неприятности. В записке, которая должна была быть письмом, что я ждал долгих пять месяцев, было следующее: «Вы ясно дали мне понять, что нас не связывало ничего, кроме работы и одной крыши над головами. Я напишу Вам, если появится дело. Доселе прошу меня не беспокоить». Это послание повергло меня в шок и заставило задуматься, где я оступился и какая пчела ужалила Шерлока. Особенно меня обеспокоило то, что перед тем, как уехать в Суссекс, Холмс взял с меня обещание не публиковать о нём рассказов, пока он сам не сочтёт нужным. Таким образом он хотел заставить общество забыть его имя, чтобы он мог пожить спокойно. На момент получения мною записки это соглашение было ещё в силе, и я боялся, что оно станет перманентным, а значит, я не получу от Холмса и слова. Я также переживал, что дело в моём браке, но я отчетливо помнил, что в своём письме-просьбе я уточнил, что брак этот не имеет ничего общего с любовью и…       Прежде, чем чувство вины поглотило меня, я вскочил из-за стола, извинился перед гостями, пошёл к себе в кабинет и написал всего одно слово: «самодур». Как бы я хотел сказать ему это лично, строгим резким тоном. Как же мне не хватало этой возможности. Я часто останавливал его убийственные заблуждения таким образом. Одного крепкого слова и моего присутствия хватало, чтобы это возымело свой эффект, а пока письмо дойдёт, важность момента будет безнадёжно утеряна, но я уверен, что этим посланием заставлю Холмса хотя бы усмехнуться.

***

      Этот подлец сдержал своё слово и написал мне только год спустя. Его письмо являлось ничем иным как готовой рукописью рассказа «Львиная грива», но в то же время оно было и личным посланием. По крайней мере, так виделось мне, когда я прочёл второй абзац.       Моя вилла расположена на отшибе, на южном склоне возвышенности Даунз, с которой открывается широкий вид на Ла-Манш. В этом месте берег представляет собой стену из меловых утёсов; спуститься к воде можно по единственной длинной извилистой тропке, крутой и скользкой. Внизу тропка обрывается у пляжа шириной примерно в сто ярдов, покрытого галькой и голышом и не заливаемого водой даже в часы прилива. Однако в нескольких местах имеются заливчики и выемки, представляющие великолепные бассейны для плавания и с каждым приливом заполняющиеся свежей водой. Этот чудесный берег тянется на несколько миль в обе стороны и прерывается только в одном месте небольшой бухтой, по берегу которой расположена деревня Фулворт.       Дело в том, что Холмс никогда ранее не вдавался в подробности о своём новом быте. За три года разлуки мы с ним ни разу не встретились по причине нашего взаимного упрямства. Я считаю, у меня на то было больше оснований. Я предлагал ему встретиться в Лондоне, что стал для нас своеобразной нейтральной территорией, но он упрямо отказывался покидать своё убежище. Всё это время я подозревал, что, возможно, Холмс не блефовал, когда предложил мне переехать с ним. Если это на самом деле так, то, навещая его, я увидел бы дом, который по размеру несколько больше, чем необходимо одинокому человеку, и в котором я мог бы обнаружить характерные вещи, предназначенные лично для меня. Если бы я оказался прав, это перевернуло бы мой мир с ног на голову, разворошило бы настоящий порядок вещей и заставило вновь мучиться сомнениями. Уже в одних строках этого письма я увидел, что Холмсу удалось найти место из наших общих мечтаний. Не то, чтобы мы когда-либо это планировали, но оба часто мечтали перебраться из мрачного, туманного Лондона в такое место, которое Холмс описал в своём письме. В общем, я боялся приехать к нему и попасть в рай, к которому принадлежать не могу.       Но, что более важно, Холмс раскрыл это дело без моей помощи, потому что я, видите ли, мог испортить ему развлечение своими познаниями в области медицины и решить загадку вперёд него. Подумать только, единственный раз, когда я мог быть ему по-настоящему полезен, он оставил меня в стороне! Что и требовалось доказать: ему не нужен был ни доктор, ни помощник, ни биограф, а только тот, кто будет безмерно выказывать ему восхищение, кормить с рук его самолюбие, любить его… Возможно, ему нужен был просто я. Если я когда и приписывал к порокам натуры Холмса тщеславие, то допустил серьёзную ошибку. Это слишком громкое слово для невинной детской жажды внимания. Ведь Холмс никогда не требовал славы и часто даровал свои заслуги другим, но при этом никогда не упускал момента покрасоваться предо мною. Этот запал, эти энергичные движения, этот горящий взгляд и скромная, пытающаяся утаить себя улыбка в ответ на восторг. Как же я…       Неважно. Мне лучше поторопиться, чтобы успеть рассказать историю до конца, не то, предавшись воспоминаниям, я так и смерти своей не замечу. Уж слишком сильно прошлое теперь кажется мне раем.       Перечитав рассказ Холмса, я мог бы внести правку, что яд цианеи — медузы, которую по описанию, данному жертвой, он обозвал Львиной Гривой, сам по себе не может быть смертельно опасным для человека. Покойный Макферсон всего лишь оказался мужчиной с особо чувствительным организмом или носителем болезни, из-за которой аллергическая реакция на токсины привела к смерти. Это объясняло, почему вторая жертва Львиной Гривы, он же главный подозреваемый в несуществующем преступлении, Ян Мэрдок, остался жив после того, как цианея ужалила его. Я воздержался и не стал беспокоить Холмса данным уточнением, а вместо этого рассыпался в похвалах. В конце концов, он только и хотел, что удивить меня, так что в ответном письме я как можно ярче продемонстрировал, что ему это удалось. С тех пор его настроение переменилось в лучшую сторону и мы стали общаться как раньше.

***

      Следующий приступ молчания у Холмса случился только через шесть лет, и тогда уж я точно не мог подозревать, чем вызвал такое наказание. Дошло до того, что я стал писать ему письма ежедневно, и в каждом новом неотвеченном послании можно было проследить, как растёт моё отчаяние. Поначалу я просил объяснить, в чём дело, позже даже начал было извиняться на пустом месте, а когда неведение истощило меня окончательно, моя писанина, адресованная ему, стала такой похабной и безумной, что если бы кто перехватил те письма, то даже не знаю, где бы я оказался: на хирургическом столе, на каторге или же в психиатрической лечебнице.       Когда за целый год он не соизволил написать мне и слова, я стал использовать вместо чернил собственную желчь, выражая своё негодование в самой агрессивной форме, но так и не получил ответа. Тогда я испугался не на шутку. Холмс жил один в отдалённом месте… А что если он упал с лестницы, сломал себе позвоночник и лежал на полу, взывая о помощи, но никто не мог его услышать? Что, если он был болен, случился сердечный приступ, и не было никого, кто послал бы за доктором, который, чёрт подери, должен был жить у него под боком! Или того хуже, какой пойманный им преступник отсидел свой срок и настиг Холмса со своей кровавой местью? Нет, думать об этом было слишком ужасающе, я должен был всё проверить лично.

***

      Шёл тысяча девятьсот четырнадцатый год. Беспечное гражданское общество поднимало на смех тех, кто говорил, что грядёт война, а нас, тем временем, продолжали к ней подготавливать. В корпус завезли новую технику и оружие, поначалу только командиры имели к нему доступ, только нас учили им пользоваться, чтобы не сеять панику среди рядовых солдат, но вскоре поступил приказ о том, чтобы подготовить всех и каждого. Это был самый неблагоприятный момент, чтобы выпрашивать пару отгулов, но я надеялся, что дружба с Мюрреем решит эту проблему. Увы, он посмотрел на меня, как на сумасшедшего и рявкнул мне в лицо отказом, возмущаясь, что я сошёл с ума, раз прошу отгул в такое тяжёлое время. Тогда я похозяйничал у него в кабинете, разыскивая ручку и чистый лист бумаги. Черкнув пару строк, законченных моей подписью, я решительно положил рапорт об увольнении на стол майора. Только тогда Вэйланд понял, что погорячился, и что просто так я просить бы не стал. Сразу же от него я направился на вокзал и купил билет из Морпета до Лондона, а из Лондона я планировал добраться до деревни Фулворт. Ехать с пересадкой было быстрее, чем дожидаться поезда до Суссекса.       Я плохо разбираюсь в предчувствиях и считаю их пустыми суевериями, однако ощущения такого рода преследовали меня с тех пор, как я принял решение навестить Холмса. Это чувство близкого, незримого присутствия, которого быть не должно. Это чувство подобно погоне за призраком, и каждый раз, когда я пытался постичь его значение, оно ускользало сквозь пальцы. Это наитие разбередило мою и без того истерзанную душу: уж не дух ли покойного друга витает вокруг меня? Возмутительно! Таким мыслям нельзя давать захватить мой разум, не то я тотчас сорвусь с места и побегу за сотни миль впереди паровоза к одинокой вилле, стоящей на скалистом берегу. Сложилось впечатление, будто я дурачу сам себя. Билет куплен, дорожный чемодан собран, скоро всё прояснится.       В ночь перед отъездом мои предчувствия накрыли меня с головой и я решил списать всё на беспокойство перед встречей с Шерлоком после долгой разлуки. Так это хотя бы казалось естественным ощущением. Стало хуже, когда моё предчувствие обрело запах и звук. Сквозь сдавленный ночной воздух просачивался аромат крепкого дешёвого табака, а половицы заскрипели, точно клавиши старого расстроенного рояля под прикосновением руки неизвестного доселе пианиста. Я помню всё, как сейчас: лежу в постели, жена уже спит, повернувшись ко мне спиной, а я слушаю скрип половиц, раскрываю глаза и смотрю в темноту, страшась выявить у себя безумие. Часть меня хочет немедленно вскочить с постели и поднять тревогу, но предчувствие, получив доказательства своей правоты, прижимает меня к постели и приказывает смотреть, что произойдёт дальше. Тьма лишает меня зрения, но чувство присутствия становится всё реальнее. Моё видение отбрасывает край одеяла и присаживается на кровать. Эфемерное чувство узнавания спорит с нервным возбуждением, уместным в такой нетипичной ситуации. Неотличимый от тьмы силуэт продолжает свой путь ко мне, и, к счастью, я вскидываю руку и прикасаюсь к нему раньше, чем звук, зародившийся в перепуганном сердце, проделал свой путь сквозь горло и сорвался с губ. Моя ладонь коснулась кожи обнажённой груди, и выработанный годами рефлекс заставил меня замолчать. Потому что под моей ладонью глухо билось сердце мужчины, которому нельзя было находиться в моей постели, и который много лет согревал её лучше кого бы то ни было. Под боком сквозь сон шевельнулась Кэйтлин, и это заставило меня отдёрнуть руку. Не может быть, чтобы Шерлок сейчас был здесь. Я потерял с ним связь больше года назад, я собирался ехать к нему… Да и он точно не мог явиться посреди ночи и забраться в моё супружеское ложе, где, по очевидным причинам, не осталось вакантных мест. И всё же это он, ложится на самый край кровати и опускает голову на мою подушку. Я не могу сказать, соприкасаются ли наши тела, но происходящее становится ещё более реальным, когда моё плечо щекочут кудри. Я цепенею. Хочется кричать о том, насколько это опасно и безрассудно. Кэйтлин может проснуться в любой момент, чтобы выпить воды или сходить по нужде, и тогда она всё обнаружит. Когда я немного привыкаю к новому ощущению, то понимаю, что мы с Холмсом не соприкасаемся нигде, за исключением кончиков его волос на моём плече. И всё же в комнате становится невыносимо жарко. Я борюсь с желанием стереть пот, который струится по всему телу так обильно, точно бы у меня жар и я нахожусь в бреду. Впрочем, последнее предположение не так уж ложно — что это ещё могло быть, как не бред?       Проходит по меньшей мере час — но в ночи время тянется дольше — прежде, чем я перестаю ожидать его дальнейших действий. Я не понимаю, зачем Шерлок здесь и чего он хочет. Я даже не поворачиваю к нему лица, не стараюсь рассмотреть его, чтобы убедиться в реальности происходящего, а просто чувствую себя парализованным и смотрю перед собой не моргая. Когда Холмс убедился, что я не сделаю ничего, что могло бы выдать его присутствие, он коснулся моего больного колена, точно это был единственный способ опознания. Худые исследующие пальцы едва ощутимым касанием прошлись вверх по бедру и торсу. Это прикосновение взбудоражило меня до восставших волосков на пути его властной руки. Осмелевшая ладонь распласталась у меня на груди, над самым сердцем, которое билось так часто и сильно, словно принадлежало кролику, загнанному в угол и пойманному за уши. Мне показалось, что я слышу сдавленный смех. О да, более жестокой и ироничной насмешки от Холмса я не мог ожидать. Он проявляет своё остроумие самым откровенным образом. Если бы у меня на чердаке завёлся какой-нибудь художник, то, глядя сверху на кровать, он мог бы написать картину, олицетворяющую всю мою жизнь: я лежу в постели между женщиной, которую горд звать своей женой, и мужчиной, любовь к которому лишает меня рассудка. Вот только вряд ли художник смог бы увидеть это сквозь покров ночи — в этом вся суть. Мне казалось, Холмс при помощи такого дерзкого поступка задаёт мне загадку обо мне же самом. Ответ кроется в том, что известно ему, но чего я сам в себе не замечал. Хотя, может, он просто смеётся надо мной.       Невыносимое напряжение властвует над моим телом. Я вслушиваюсь в дыхание Кэйтлин, но она спит так тихо, что я не могу уловить и звука, и мне начинает казаться, будто она знает о происходящем, о третьем в нашей постели. Мне хочется бездумно закричать, лишь бы это наваждение прекратилось. Шерлок не делает ничего, он просто есть, но я не могу расслабиться, не имея понятия, что от него ожидать. Его ночной визит насколько дерзок, что я вполне допускаю мысль, что друг мой сошёл с ума, я не знаю, исчезнет ли он с рассветом или дождётся пробуждения моей жены и велит ей сварить нам кофе, принимая Кэйтлин за служанку. Холмс прикасается костяшками пальцев к тыльной стороне моей ладони, сжимающей в кулаках простыни. Всё это время я держусь за них, чтобы пулей не выскочить из кровати и не наделать шуму. Он поглаживает мою ладонь, и прикосновения говорят лучше воспалённого разума. Они дарят шаткое спокойствие, уверенность, что Шерлок не сделает ничего дурного, что это просто я слишком глуп, чтобы понять, почему он делает то, что делает. Я ощущаю покалывание на кончиках пальцев, не выдерживаю и переплетаю их с пальцами Холмса. Напряжение из-за этого чудесным образом отступает, точно морские волны в момент отлива. На его место приходит вселенская усталость, мне хорошо, но не насколько, чтобы я мог поддаться сну. Сквозь щель в занавесках туманной дымкой в спальню просачивается рассвет.       «Воспользуйтесь вашим билетом до Лондона», — шепнул он мне, перед тем, как подняться с постели. Мне не оставалось ничего, кроме как подавлять слова возмущения глотками воздуха и стараться лежать неподвижно. Я хотел тут же схватиться и пойти следом, чтобы поймать этого подлеца и потребовать объяснения, но тихий скрип половиц под босыми ногами Шерлока и звук открывшейся двери заставили меня замереть на месте. Вдвоём мы наделали бы больше шуму.       Я был до крайней степени возмущён этой выходкой Холмса. У него не осталось ни капли совести! Больше года трепать мне нервы своим высокомерным напыщенным молчанием, потом явиться ко мне посреди ночи, забраться в постель, на другом краю которой спала моя жена, а к утру потребовать, чтобы я отправился с ним в Лондон! За всю жизнь он не проявил ко мне большего хамства. Чтобы сделать такое, нужно иметь много наглости и совершенно лишиться здравого рассудка! И после этого Холмс ещё смел думать, что я пойду у него на поводу! Это каким самоуверенным кретином надо быть…       В общем, к назначенному часу я был на вокзале. Я слишком хорошо знал манеру поведения Холмса — за исключением той шокирующей выходки — чтобы высматривать его на перроне. Само собой разумеется, он встретил меня непосредственно в купе. С момента нашей последней встречи прошло десять лет, а ночью я не мог разглядеть, как изменился мой сумасбродный друг. Фигура его осталась такой же худой и статной, а лица я не мог увидеть, даже когда сел в поезд — Холмс сидел вполоборота, отвернувшись к окну, и я могу поклясться всем святым и низменным, он улыбался. Эта невидимая улыбка вывела меня из себя и я присел на предназначенное мне место как можно ближе к двери, не намереваясь поддерживать его представление, чтобы встать и уйти, если он не повернётся ко мне в ту же минуту. Прошла минута, другая, было слышно, как ведётся посадка, как суетятся пассажиры, занимая свои места. Спустя четверть часа все двери захлопнулись, раздался свист, и поезд тронулся. Только тогда Холмс отвернулся от окна и встретился со мной взглядом. Он изо всех сил пытался скрыть улыбку, но его выдавали глаза. Пожалуй, это единственное, что изменилось в Шерлоке за десять лет: его глаза ещё больше посветлели, кожа под ними сделалась более тонкой, а морщин в уголках стало больше. Раньше такие появлялись только при смехе, так что у меня создалось впечатление, будто Холмс смеялся так часто, что эти мелкие чёрточки вокруг прозрачных речных глаз решили вовсе не сходить с его лица, ленясь появляться там по каждому скорому зову. Надо мной уж Шерлок точно посмеялся достаточно. Две глубокие морщины пролегли от крыльев носа к уголкам смешливых губ, и мне на мгновение показался серебристый блеск в его каштановых кудрях, но в этом был, скорее всего, виноват вечерний луч солнца за окном.       Холмс смотрел на меня молча, продолжая испытывать моё терпение. Право слово, как будто это я назначил свидание, да ещё и таким вызывающим способом!       — Вы так и собираетесь молчать? В таком случае, я мог бы не приходить.       — Несвоевременная угроза, если учесть, что поезд уже тронулся, а билет вы купили раньше, чем я побывал у вас в гостях.       — Этот ваш визит… что вы хотели им сказать?       — По вашим письмам я понял, что вы несколько рассержены. Ладно, может быть вы даже злитесь на меня больше, чем можно донести на бумаге. Я решил это загладить. Никогда раньше не понимал, что такого важного вы находите в том, чтобы просто спать в одной постели, но сегодняшняя ночь оказалась весьма интересной. Я бы даже сказал, забавной.       — Холмс, я убью вас собственными руками!       — Оставьте эти пустые обещания, Ватсон. Вы кормите меня ими всю жизнь.       — Да что вы за человек такой?       — Вам лучше знать.       — Оставлять мои письма без ответа так долго — очень жестоко с вашей стороны. Вы представляете, чего я уже себе напридумывал?!       — Вы всегда обладали довольно бурной фантазией.       — Плевать на вашу обиду. Вы всё равно не сможете презирать меня больше, чем я сам, за то, что меня нет рядом… Но, Холмс! Все эти преступники, которые обещали добраться до вас по окончании заключения! Я уже было подумал, что кто-то из них отыскал вас! Да вы, вы… вы просто…       — Не думал, что это составляет для вас большую проблему, так как в последнем письме, вы обещали достать меня из-под земли. Как видите, никто не успел меня туда отправить.       Его самодовольство плохо сыграло на моих натянутых нервах, так что я вскочил с места, попутно ударяясь макушкой о верхнюю полку, и накинулся на него, грубо схватив за плечи.       — Дайте мне объяснить! — предупреждающе вскричал он, упираясь руками мне в грудь. — Я не отвечал на ваши письма потому, что не получал их всё это время.       — Как такое возможно?       — Меня не было в стране. Я проходил школу контрразведки в тайном ирландском обществе в Буффало, намеренно причинил немало беспокойства констеблям в Скибберине, чтобы обратить на себя внимание одного очень важного человека. И теперь приехал за вами, чтобы вы могли поучаствовать в развязке этого кропотливого, чрезвычайно важного дела в Лондоне.       — Так мы направляемся в Лондон из-за дела? — сказал я быстрее, чем успел подумать.       — Конечно, из-за дела! О, какое это славное дело, Ватсон! И, уж простите за уточнение, но оно имеет куда большее значение для исхода войны, чем ваша армейская служба… Постойте, а вы думали?.. Вы думали, что я зову вас в Лондон по личному делу?       Большего унижения на тот момент, казалось, я испытать не мог. Покраснев, я отпустил Холмса и вернулся на своё место.       — Знаете ли, такие мысли невольно закрадываются в голову, когда посреди ночи к вам забираются в постель в неглиже! — сердито парировал я.       — Каждый думает в меру своей распущенности.       — Каждый действует в меру своей распущенности.       — О, я уверен, что не сделал ничего провокационного, даже если бы и хотел. Вы были так напуганы, что я скорее мог бы довести вас до инфаркта, чем…       — Шерлок!       Я упёрся руками в колени и смотрел прямо перед собой, на стену лакированного дерева с зеркалом и умывальником, стараясь мысленно отгородиться от Холмса. Разумеется, мы всегда можем говорить так, будто вовсе не расставались, но значимость этой встречи тяжёлым слоем ложилась на годы разлуки и тоски, и вызывала у меня такое волнение, какого не было, пожалуй, даже когда я в первый раз ложился с ним в постель.       — Ваша готовность слепо следовать за мной при любых обстоятельствах, пожалуй, никогда не перестанет мне льстить.       Холмс сказал это нарочито глубоким бархатным голосом, за что я уже готов был исполнить свою недавнюю угрозу придушить его собственными руками. Я продолжил молчать, барабаня пальцами по коленям, и спустя несколько минут этой неловкой тишины боковым зрением заметил, что Холмс делает то же самое. Из нас двоих я обладал большим терпением, а потому Холмс взорвался первым.       — Джон! Скажите же что-нибудь, сделайте что-нибудь, что угодно! Вся эта ситуация, я не могу больше этого терпеть! Десять лет вы были не больше, чем бумажным человечком, если не плодом моего воображения, а теперь просто сидите здесь и… Я устал изображать шута и делать вид, что за это время ничего не поменялось. Я боялся, что вы и вовсе меня не узнаете, что мы стали совсем чужими друг другу. Я потому и забрался ночью к вам в постель: в темноте вы не могли увидеть, как изменило меня время, а то, что ваша жена спала рядом, спасло нас от этих неловких разговоров, что мы пытаемся вести сейчас.       Ну конечно же! В этом весь Холмс: напугать меня, чтобы скрыть собственный страх.       — Ну скажите хоть что-нибудь! — Холмс встряхнул меня за плечи, насильно поворачивая к себе.       В одном он был прав — последние десять лет мы существовали друг для друга только на бумаге, так что сказали друг другу достаточно. Я ощущал, как сильно его пальцы сжимают мои плечи, вглядывался в его лицо и видел там смесь отчаяния, мольбы о помощи и несмелый вопрос. Всё было в точности как в первый раз: каждый боялся, что понял другого неправильно. Ну как только Шерлок мог подумать, что я не узнаю его или, того хуже, что он сделался мне чужим?       — Самодур, — мягко ответил я и накрыл своими пересохшими губами его открывшийся в возмущении рот.       Существует ли что-то более настоящее, чем его бёдра, сжавшиеся вокруг моих, когда я опрокинул его на спину? Есть ли в мире что-то честнее жарких поцелуев, когда губы с влажным отзвуком отрываются от губ и шествуют по другим частям податливого тела, принимая и ставя свою печать в тех местах, что потерпели изменения, поддавшись влиянию времени? Что может быть громче звука собственного имени, сорванного с любимых искусанных губ одним плавным толчком вперёд, внутрь? Где можно почувствовать себя более свободным, чем в этой горячей тесноте?       Верхнее спальное место пустовало, хотя Шерлок всё равно спал наверху, то есть поверх меня. Увы, его худощавое поджарое тело оказалось несколько тяжелее, чем могло показаться, но я не смел тревожить его сон, покорно смирившись с онемением в собственном теле. Я не спал всю ночь, глядя через кудрявую макушку, как сменяются виды за окном колыхающего нас поезда.       Наутро, когда звук его размеренного дыхания сменился смачным зевком, а глаза, открываясь под первыми лучами солнца, щекотнули ресницами мою обнажённую грудь, я, без утреннего приветствия, сообщил Холмсу самое главное:       — Должен признать, что вы, как всегда, оказались правы.       — М-м?       — Между нами ничего не поменялось.