Личное дело

             Я пробыл на Великой Войне чуть меньше месяца, но этого хватило, чтобы превратить меня в невыносимого человека. Не знаю, как Холмс тогда мог меня терпеть. Я был полностью зациклен на себе, не знал, чем теперь кормить своих демонов, стал отталкивающим, чёрствым и грубым мужланом. Первое время я разрывался от двух совершенно противоречивых чувств: как будто мне срочно надо куда-то бежать, и в то же время я уже везде опоздал. Лондон, столица моего сердца, не стал надёжным пристанищем на этот раз. В начале, только после долгой дороги, когда я прошёлся по его вымытой дождями до блеска каменной брусчатке, вспоминая, как месяц бродил только по грязному земляному окопу, я почувствовал, что впервые за долгое — каким оно было только для меня — время, я твёрдо стою на ногах. Во всех смыслах. Но стоило проехаться вглубь, вдохнуть тяжёлого илистого воздуха, учуять вонь рыбы… Нет, эти, казалось бы, неприятные в иное время запахи вызывали у меня приступ родственной сентиментальности, отторжение заключалось в ином. Хоть Великая Война не задела непосредственно наши территории, но нашла способ проникнуть в них по-своему. Пока мы добирались от вокзала до госпиталя, за окнами кэба видели, как констебли разгоняют митинг пацифистов, по всему городу развесили военно-патриотические плакаты и призывы для непригодных к участию в боевых действиях членов общества присоединиться к благотворительным акциям. Военной лихорадке поддались даже обычно безликие бездомные. Они слонялись вдоль значимых улиц с проповедническими щитами на тему нашей победы. Меня это совершенно вывело из себя. Война, какой её представляли на «гражданке», выглядела дешёвым карнавалом. Я отвернулся от окна и понадеялся, что Холмс сможет отвлечь меня, но его лицо «украшала» бинтовая повязка, и её подлинное назначение возвращало мои мысли к реальной кровожадной войне, отчего сделалось только хуже.       В то время с Западного фронта прибыло слишком много пострадавших солдат, а потому даже тем из нас, кто принадлежал к одной дивизии, не хватило места в одном госпитале. Многих отправили в Гайд Парк или на Куинс Гейт. Некоторых особо тяжёлых пациентов распределили по специализированным хирургическим госпиталям. Остальные, в числе которых оказался и я, искали госпитали по гостиничному принципу — где ещё остались свободные места. Я не знал, сколько лечебниц тут развелось за время войны, и решил отправиться в привокзальный госпиталь Паддингтона, исходя из соображения, что вскоре мне так или иначе придётся ехать в Морпет и лишние передвижения по городу мне ни к чему. Но не успел я ступить и шагу, как к нам с Холмсом налетел представитель Красного Креста и объяснил, что так не делается. У него были списки всех комиссованных солдат, и эта добровольческая служба распределяла нас на своё усмотрение. Как оказалось, нам были уготовлены места в госпитале Литтона, что находился по Чарльз-стрит, к северо-востоку от пересечения Гайд Парка и Пикадилли. Уильяма Скотта, чьё имя позаимствовал Холмс, по национальному признаку хотели направить в Канадский госпиталь, но он сказал, что в списках вышла какая-то ошибка, а я подтвердил, что мы якобы служили в одной роте, так что разделять нас не стали. Я как-то сразу и не подумал о том, зачем Холмсу вообще нужно в госпиталь, если повязка на его лице служит просто маской. Я даже не удосужился спросить, от кого он прячется за ней.       Литтон, некогда бывший фамильной резиденцией лорда Дартмута, сохранил презентабельный вид и по помпезному внешнему фасаду нельзя было догадаться, что его стены скрывают госпиталь. Правда, там тоже оказалась проблема с притоком пациентов — мест на всех не хватало, рабочие вносили дополнительные койки, из новоприбывших солдат образовалась очередь на распределение. Эта атмосфера невольно напомнила мне поселение в общежитие, ещё когда я учился в университете. Сколько лет прошло… сколько десятков лет, а мне сейчас, как и тогда, не у кого было остановиться в Лондоне, который я считал своим домом. У одних солдат ранения были серьёзными и обещали оставить калечье или внешнее уродство на всю жизнь, других выписали бы уже дня через два, но из всех я считал себя наименее достойным помощи и внимания сестёр милосердия. Мне хотелось уступить своё место кому-нибудь другому, но идти было некуда.       Холмс просто находился рядом и молчал. Подставив своё верное дружеское плечо, он тогда заменял мне трость. Я старался ни о чём не думать, а потому сделался особенно рассеянным, будто бы уцелевшие куски сознания время от времени проваливались в причудливые дыры реальности. Я молча слонялся за Холмсом и перепугано ловил его за руку всякий раз, когда он направлялся куда-либо без моего ведома. Однажды, совершенно неосознанно, я увязался за Шерлоком плотно прилегающей тенью в то время, как он просто отошёл по нужде. Это был предел абсурда, впрочем долго он не продлился. Первого дня в госпитале я не помню совсем, на вторые сутки я забылся долгим сном, время от времени вскидываясь, чтобы проверить, рядом ли Холмс, а на третий день пребывания в госпитале я уже не мог усидеть на месте. Нужно было сходить на почту и отправить письмо Кэйтлин, вот только весть о смерти Эдвина дошла до Мюррея, скорее всего, уже на следующий день после происшествия, так что я не видел смысла в моём отдельном послании, и в частности не мог найти для него слов. Вся эта бумажная волокита показалась мне настолько бесполезной, что я вскоре выбросил её из головы, чтобы та начала работать над более важными решениями.       Хоть в Литтоне и были все блага, коих я был лишён на фронте, ни тёплая ванна, ни свежая пища, ни относительно спокойная звуковая гамма города не заставили меня захотеть остаться. Я буквально не мог усидеть на месте. Во-первых, я не мог так быстро переключиться с боевого настроя на гражданский, не говоря уже о простом человеческом состоянии. Во-вторых, я не знал, как чувствовать себя по поводу неудачного участия в разведническом задании Холмса. Тысячи погибших от этого рокового стечения обстоятельств никак не помещались на моём личном кладбище — какое имеется у каждого доктора и солдата — как бы усердно чувство вины не копало им там могилы. В-третьих, меня терзала собственная беспечность, приведшая к получению новых ранений, и смерть Эдвина, за которую стоит отвечать перед Кэйтлин. Она бы не стала обвинять меня, по крайней мере, вслух, но я был просто не готов к виду её материнского горя. Это толкало меня в другую крайность — вместо того, чтобы ехать в Морпет, поддерживать жену и вместе с ней работать в военном госпитале, мне вдруг остро потребовалось самому вернуться на фронт. Сначала я подумал о лазарете, но моё раненое плечо не позволило бы удерживать скальпель, но вот что касалось оружия — им я владел одинаково: что правой, что левой рукой. Всё это устроить было трудно. Я едва мог сориентироваться, откуда начинать воплощать в жизнь задуманное. Чтобы вернуться на фронт, мне надо было бы получить справку о пригодности, а я сомневался, что мне её выдадут, так что стал тянуть время.       Не в состоянии сидеть без дела, я принялся помогать докторам Литтона с осмотром пациентов. Помощи там были рады, неожиданный приток пациентов породил острый спрос на врачей, и никто не возражал по поводу того, что доктором оказался один из них.       Мой бедный Холмс… за своё жестокое поведение мне стыдно перед ним до сих пор. После миссии у него были свои душевные раны, ничуть не уступавшие моим, но я не захотел тогда его понять. Мне проще было злиться на него, считать бездушной машиной, будто он ввязался в эти игры от скуки. Не то чтобы между этим действительно существовала какая-то связь, но мне казалось, что, подавшись в разведку, Шерлок тем самым лишил смысла моё собственное участие в войне. Там хочется думать, что защищаешь родных, не пропуская врага на безопасные домашние территории, где они остались. Когда я упрекнул в этом Шерлока, он справедливо заметил, что никто из нас не является женой, которую оставляют дома, и милосердно умолчал о том, что у нас и нет такого дома, куда один мог бы вернуться, и в котором другой бы дожидался его.       И всё же как я на него злился! О, я почти возненавидел его, но только потому, что слишком за него переживал, пускай и post factum. О первой его миссии с фон Борком я также не знал заранее, но, учитывая какая, относительно безопасная, у Холмса была роль, распыляться по этому поводу не стал. Тут же обстоятельства были иными. Холмс отправился в самое пекло — на фронт, а потому как это место мне очень хорошо знакомо, сознание подбрасывало слишком правдоподобные вариации на тему «а что, если бы». Положение, в котором он оказался… На войне есть две стороны и, потому как Холмс был разведчиком в германском тылу, они обе оказались для него вражескими. Господи, его ведь мог застрелить английский солдат. Им мог оказаться даже я! А что, если бы Холмса раскрыли? Болезненные судороги расползались по телу от представления пыток, которым бы он подвергся в этом случае. Даже реальные ужасы не тревожили так сильно, а одна возможность подобного развития событий истязала меня в кошмарах. Наяву же, я, точно сумасшедший, представлял себе это во всех подробностях. Видел, как кровь стекает по любимому лицу, как суставы его музыкальных пальцев хрустят под ударом молотка, как ему вырывают ногти и зубы, как выжигают ругательства на мраморной груди, а рассыпанные по ней родинки служат им точками. Я словно бы сам чувствовал нехватку воздуха, когда Шерлока в моих видениях окунали головой в воду, я точно бы слился с ним и ощущал эйфорическую агонию, когда вода заполняла лёгкие. Я предавался этим фантазиям так часто, погружался в них так глубоко, что, казалось, прожил в них какую-то параллельную жизнь. Таким образом я коснулся безумной, больной и извращённой части любви, потому как этими кошмарами подменял реальные страдания. Потому что ничто не причиняло столько боли, как его мучения, так что эти фантазии заставляли меня забыть о мрачных вещах, что произошли со мной в действительности. Возможно, это попахивает дурными наклонностями, но боль, полученная из этих фантазий, очищала меня. Я исцелялся Шерлоком, но за это же его ненавидел. Будто это он, а не я сам, заставлял меня проходить через его пытки, ощущать его потерю.       Конечно же, настоящий живой Холмс не имел ничего общего с моим безумием. Он неизменно находился рядом и стоически сносил мои нападки. Я же, к своему глубокому стыду, не упускал повода хоть в чём-нибудь к нему придраться. Как же мне теперь стыдно! На его месте я бы предпочёл сбежать от такого отношения, да и зная Холмса, могу сказать, что при других обстоятельствах он закатил бы мне скандал и скрылся в тумане, но мой милый друг поступил в точности наоборот. Он вызвался быть моим ассистентом, помогать мне с пациентами.       — Ну какая из вас сестра милосердия? — зло рассмеялся над ним я. — Вы мало что смыслите в моей работе, так что лучше не мешайтесь!       Даже сейчас, при написании этого, я чувствую, как моё лицо покрывается пятнами стыда. Как я мог ему такое сказать? Я тогда много ворчал, а Холмс проявлял чудеса терпеливости, но тут уже и он не сдержался.       — Вы тоже мало что понимали в моей профессии, но это не мешало вам помогать мне, — резко парировал он, с гордостью вскинув подбородок.       Мало того, что я таким образом уязвил его достоинство, так ещё и выставил себя неблагодарным кретином, наплевавшим на то, что он для меня сделал. Если бы судьба тогда не свела нас вместе, если бы Холмс не позволил участвовать с ним в расследованиях, я бы давно уже сгнил в пабе или потерялся на дне Темзы по пути из этого паба к дому. Тем не менее тогда я не нашёл в себе сил извиниться.       — Вы как всегда правы, так что делайте, что хотите.       Холмс назвался аптекарем, потому как такое отношение к медицине лучше подходило его химическому образованию, и добровольно стал работать под моим началом. Несмотря на всё, что мне пришлось повидать, этот его поступок я до сих пор считаю самым странным за всю нашу жизнь.       В госпитале мы стали соседями по койкам, так что Шерлок постоянно находился у меня на виду. Когда доктора совершали обход и очередь доходила до него, Холмс врал, что другой врач уже уделил внимание его ранам. С тех пор, как я стал неформально работать в Литтоне, подтверждение этой лжи пало на меня. Разумеется, я свидетельствовал в его сторону, но, в то же время, меня ужасно раздражали бинты, скрывающие его лицо и нашу общую ложь. Вскоре я не выдержал.       — Холмс, на кой чёрт вам эта повязка? — вспыхнул я, когда поздно вечером мы сидели в докторском кабинете, к которому теперь оба имели доступ.       Я перебирал лекарства, а Холмс писал для меня истории болезней, точно как я когда-то писал его собственную историю.       — Она — часть легенды, — преспокойно ответил он, не отрываясь от своего занятия.       — В Литтоне никто не знает, как выглядел реальный Уильям Скотт, а что до Шерлока Холмса… Тут нет никого, кто мог бы вас узнать, равно как никто и не узнаёт меня. Кое-кто из персонала слышал наши имена, но они реагировали как «так вы и есть тот самый…» Никто лично с нами не знаком и, чёрт подери, никому нет дела ни до Уильяма Скотта, ни до Шерлока Холмса, который, вообще-то должен быть в Суссексе. Мир не вертится вокруг вас, так что, Христа ради, избавьтесь уже от этой чёртовой повязки!       — Тогда у меня не останется повода находиться в госпитале.       Осторожным движением он отложил в сторону ручку, по всей видимости осознавая, что если не отреагирует на мою претензию, то тем самым ещё больше меня спровоцирует. Холмс поднял на меня взгляд, ожидая дальнейшего выпада. Повязка скрывала всё его лицо, кроме блестящих в свете лампы глаз, он также оставил разрез для рта, но неровные безобразные бинты искажали идеальное очертание губ, что вызывало у меня дополнительное раздражение. Кроме глаз мне ничего не оставалось, но взгляд не мог ни врать, ни сдерживаться, как это умел делать их обладатель. Взгляд Шерлока карал меня снисходительной грустью и приглушённой обидой.       — У вас и так нет повода попусту занимать чужое место. — Не знаю почему, но я кипел и не мог остановиться. — Вы сами знаете, сколько тут больных, которым действительно требуется помощь.       — И я стараюсь оказать её в меру своих скромных способностей и с вашего на то позволения.       Холмс не поддавался на провокацию, но у него уже не было сил держаться хладнокровно. Только повязка помогала ему сохранять лицо в этом бестолковом споре со мной. Он опустил глаза и продолжил:       — И у меня есть повод быть здесь, Джон. Потому что вы во мне нуждаетесь. — Холмс произнёс это так же смело, как озвучивал каждый факт, что был ему доподлинно известен. Он устал терпеть мои несправедливые и совершенно необоснованные нападки. — Вы тут доктор, Ватсон. Вы — главный. Вам известно, что никаких травм у меня нет, и в вашей власти выписать меня или уж совсем позорно выгнать. Воля ваша. Только, прошу вас, если надумаете так поступить, сообщите мне об этом завтра утром. Ночь — плохое время для принятия решений.       Он со скрипом отодвинул стул и направился к двери. Я слишком резко дёрнулся в его сторону, так что не дающая покоя нога подвела меня, и я чуть не свалился прямо на Холмса, но тут же подобрался и решительно встал прямо на его пути.       — Куда вы собрались?       — Подышать свежим воздухом и заодно подпортить его табачным дымом, — ответил он с такой лёгкостью, словно бы никакой ссоры не было, но при этом всё же избегал смотреть мне в глаза.       Сказав это, Холмс поспешил обогнуть меня и скрыться за дверью, но я грубо схватил его за руку, не позволяя уйти. Наравне со злостью меня охватила паника — казалось, если Шерлок переступит порог, то уйдёт насовсем. Он смотрел на меня в настороженном ожидании, не пытаясь, однако, вырвать руку из моего захвата. В такие моменты я обычно мог прочесть в его глазах хоть какое-то своё отражение, но на этот раз там не было ничего. Казалось, Шерлок потерял меня так же, как я сам потерял себя, но он был единственным, кто мог помочь мне обрести себя снова. Я пошатнулся вперёд, налегая на него, одной рукой обвил его шею, и плечо будто скрипнуло от выстрела боли, но мне уже было всё равно. Я толкнул Шерлока к двери, вжимая в неё его податливое тело. Впился поцелуем в его отчего-то пересохшие губы, и он тут же приоткрыл их, опрометчиво впуская мой язык, который до этого всё норовил ужалить его ядом. Чем крепче я пытался прижаться к Холмсу, тем старательнее он выгибался мне навстречу, а я и успел забыть, каким он может быть гибким, как искусно он может вытеснить всё пространство и заполнить его собой. Я скорее кусал, чем целовал его губы, но только лишь потому, что мне хотелось высвободить их из-под ненавистной повязки. Когда я прихватывал нижнюю, то неизменно ощущал вкус бинта и это злило меня только больше, так что вскоре я предпочёл углубить поцелуй, тем более, что, несмотря на мои грубые внешние манипуляции, язык Шерлока пытался дотянуться до моих губ и тут же прятался обратно, заманивая за собой в его горячий гостеприимный рот. Я уже и не помнил, когда в последний раз мы были вот так тесно прижаты друг к другу, что даже одежда не ощущалась преградой. Я крепко удерживал его за шею, не позволяя чинить произвол в поцелуе, а свободной рукой оглаживал его поясницу и ягодицы, да что уж греха таить, я их лапал — набросился на него, как голодный набрасывается на пищу прямо руками. Всё моё напряжение, вся агрессия вдруг перетекла в болезненное возбуждение. Шерлок простонал мне в губы, и показалось, можно сделать всё проще. Нет никакого безумия, а мои грубость и агрессия — не новые черты характера. От них можно избавиться. Почувствовав, как мой отвердевший фаллос упирается ему в бедро, Холмс качнулся вперёд, и я подумал, что куда эффективней будет выплеснуть агрессию не на него, а в него. И, судя по тому, с какой готовностью, а вовсе не с ожидаемой мною терпимостью, Шерлок ответил на мой порыв, так было бы лучше для нас обоих. Я попытался сменить положение, но мы стояли так близко, что я запутался в наших ногах и едва не упал, когда прежде больная, а теперь постоянно напоминающая о себе конечность ослабла настолько, что вдруг превратилась в бесполезный мешок опилок. Холмс среагировал быстро и придержал меня за торс, но боль взбежала на плечо, и мне пришлось отпустить его шею и, сдаваясь, уткнуться в неё лицом. Я буквально повис на Шерлоке, одолеваемый собственной немощностью. И зачем только моему совершенному любовнику понадобилось меня такого терпеть? На тот момент из здорового во мне остался только признак возбуждения, но вкупе со всем остальным он делал меня только более жалким. Милый друг, конечно же, протянул руку помощи к моим штанам, но я перехватил её.       — Я мог бы…       — А я — нет.

***

      Тот полуночный эпизод… Я практически раскаялся перед Шерлоком, и хоть он был прав в том, что я в нём нуждаюсь, больше мне не хотелось обременять его. С самого утра я загрузил Холмса работой, чтобы он не заметил, как я уйду. Сделать это было просто. Доктора Литтона злоупотребляли нашей помощью. Поскольку мы с Холмсом жили в госпитале, штатные сотрудники перестали оставаться на ночные дежурства, а днём, якобы оказывая нам наивысшее доверие, отлучались к частным пациентам, где имели возможность получить дополнительный доход. Я заранее переговорил с доктором Фабером по поводу положительных рекомендаций, которые он должен был предоставить комиссии на мой счёт. Кое-какие связи у него там имелись, а мне надо было вернуться на фронт как можно скорее. Возобновившуюся хромоту можно было скрыть, тем более я был уверен, что на войне я вовсе о ней забуду, и боль притупится под натиском постоянного напряжения. Моему плечу больше ничего не угрожало, оставалось провести курс простейших манипуляций, а больше с ним поделать ничего нельзя. Мне самому положение дел казалось вполне приемлемым, но доктор Фабер попытался отговорить меня от задуманного, а когда я продолжил настаивать, он странно на меня посмотрел, но согласился помочь.       Увы, его помощь оказалась очень своеобразной, медвежьей услугой, хоть я и уверен, Фабер действительно считал, что для меня так будет лучше. Когда я явился на военную комиссию, то с первого взгляда понял, что её члены хорошо обо мне осведомлены. От моего визита эти достопочтенные джентльмены явно ощутили неловкость и в то же время заранее выглядели утомлёнными моей персоной.       — Мы не можем отослать вас на фронт прямо сейчас, — ответил мне майор Уилфрид, наиболее уполномоченный в принятии такого решения, после того, как я распинался перед комиссией точно шут. — Ваше рвение достойно уважения, такой самоотверженности не хватает новобранцам, но от вас мы не можем этого принять. Вы не закончили курс реабилитации…       — Я доктор и сам знаю, сколько времени мне нужно для восстановления, — пылко возразил я, уже предчувствуя поражение.       — Не смейте меня перебивать, капитан, — строго осадил меня майор Уилфрид. — Мы готовы пойти вам навстречу и записать вас в резерв, где вы будете дожидаться своей очереди.       После такого вежливого отказа я стал рыскать глазами по лицам остальных членов комиссии в поисках поддержки. Доктор Уайт что-то отмечал в своих записях. По правую руку от майора сидел полковник Оукман, с которым я когда-то был знаком, но теперь не узнал бы его, если бы не услышал фамилию, поскольку он слишком состарился, его седина едва прикрывала залысины, а безразличный выцветший взгляд блуждал по мне, не выказывая признаков узнавания.       — Послушайте, сэр, вы совершаете ошибку. Я хорошо подготовлен, я уже был на войне, знаю, что к чему, и готов вернуться туда снова. Какой вам толк посылать зелёных юнцов?       — Хотя бы затем, что они способны исполнять приказы и не пререкаться со старшими по званию! — гаркнул на меня майор так, что я на некоторое время замолчал, покорно склонив голову. — Наш вердикт вам понятен?       — Послушайте… — едва слышно подал голос я, но ленивый, шепелявый тон полковника, который всё же решил подать голос, прервал меня.       — Ватсон, мы могли бы отказать вам хотя бы в силу возраста. В Морпете у вас есть связи, позволившие обойти этот пункт…       — Хоть я и служил в Нортумберлендском полке, на войну отправился как доброволец, на тех же правах, что и остальные, — поправил его я, но полковник совсем меня не слушал.       — Мне даже жаль, что за одну такую преданность не награждают Крестом Виктории, вероятно, это бы вас успокоило…       Я воспринял это как насмешку, потому хмыкнул и покачал головой.       — Но вы и сейчас приносите пользу своей стране. Я слышал, вы работаете в военном госпитале, так почему бы вам там и не остаться? В вашем состоянии так даже лучше.       — Позвольте мне решать, что для меня лучше.       Я действительно проявил неслыханную дерзость в этом разговоре, которую никак не позволяло моё звание, но изо всех сил пытался ухватиться за последний шанс.       — Много чести, — фыркнул майор Уилфрид, которого я порядком допёк. — Речь идёт не о вас, а о пригодности Британской Армии. Мы не можем посылать туда всех стариков и калек…       Мне пришлось ухватиться за спинку стула и крепко сжать на ней пальцы, потому как я невольно соотнёс себя с обеими категориями, хоть у майора точно хватало такта не подразумевать этого.       — …которые не могут найти себе применения. С вами, Ватсон, всё ясно. Доктор Фабер отметил, что вы ещё страдаете от нервного расстройства, которое, если вы продолжите стоять на своём, нам придётся округлить до контузии. Проявите благоразумие и не бросайтесь в крайности. Так вы только выказываете свою слабость и ставите нас в неловкое положение. И, кроме того, если оглянуться на статистику вашей карьеры, можно отметить короткую службу в Афганистане, которая закончилась вашим ранением в Майвандской битве, затем следует затяжной перерыв, во время которого вы работали врачом и помогали с расследованиями Шерлоку Холмсу; после вашего восстановления в ранге капитана, вы не покидали территориального корпуса и занимались подготовкой новобранцев, избегая участия в иных войнах, и, наконец, ваше ранение в битве при Ипре, спустя месяц после того, как вы отправились на фронт. Что интересно, вы даже не дотянули до газовой атаки, которая существенно сократила наши силы. Может, вам стоит уже прекратить наступать на одни и те же грабли и признать, что это не ваше?       Полковник Оукман прокашлялся, призывая Уилфрида не заходить так далеко, но майор был уверен, что не говорит мне ничего дурного.       — Ваши заслуги, конечно же, не остались без внимания, но лучшие из них относятся к тому времени, что вы находились в резерве, это мы вам сейчас и предлагаем.       После встречи с комиссией я пребывал в отчаянии. В таком дурном расположении духа возвращаться в госпиталь не хотелось, хоть я, не разбирая дороги, почти добрёл до него. Когда беспокойные мысли улеглись в голове, я обнаружил себя на Пикадилли, оттуда до Литтона рукой подать, но я предпочёл избегать дороги, ведущей в моё временное пристанище. Я присел у фонтана, который придавал улице праздничный вид даже в такое тяжёлое для страны время, решая, куда бы ещё податься. Я просидел там так долго и, похоже, так неподвижно, что вокруг меня начали собираться голуби, подступаясь всё ближе. Что примечательно, на скульптуру ангела, возвышающуюся над фонтаном, птицы не садились. В его алюминиевом теле жизни было больше, чем в моей усталой плоти. Когда-то эта скульптура задумывалась как памятник Шафтсбери, чьи реформы служили защитой общества. Эту защиту должен был символизировать лук в руках ангела, но как-то не сбылось. То ли скульптор переусердствовал с откровенностью своего творения, то ли сердцам лондонцев порок ближе, чем христианское милосердие, но в фигуре ангела большинство видело мифического Эрота, но никак не деятельного политика. Воистину, вся Пикадилли поклонялась этому божеству. Ближе к вечерним сумеркам на площади стали появляться люди, ищущие встречи с любимыми или же с местными жрицами любви, выглядывавшими своих завсегдатаев из Хеймаркета — улицы красных фонарей. Я не желал оказаться на этом празднике жизни, а потому предпочёл спрятаться от лживых, не задевших мою душу искушений в каком-нибудь пабе. Для этой цели я выбрал трактир, расположившийся на переходе из Пикадилли в мрачно известный Хэймаркет, но только лишь потому, что хотел оказаться в заведении, где не нужно было держаться, как приличествует джентльмену, а можно бы просто по-скотски напиться. Внизу, в харчевне, народ ведёт себя более-менее смирно, разгул разврата творится в номерах наверху.       Я присел за какой-то общий стол и уже радовался тому, что никто меня оттуда не вытурил. Один нелицеприятный тип в поношенной фуражке даже попытался втянуть меня в разговор, но вскоре махнул рукой. В тот вечер мне больше хотелось слушать. Не всё сказанное вокруг меня было грязью, хоть и слова эти лились не из самых свежепахнущих ртов. Была это похабщина или же обыденная болтовня — во всём сказанном ощущалась лёгкость бытия, которой так не хватало мне самому. В какой-то степени было приятно сидеть там, сгорбившись над кружкой алкоголя и обречённо склонив непокрытую седую голову. А что, если Уилфрид был прав, но в гораздо большей степени, чем сам полагал? Что, если я добрую часть жизни наступаю на одни и те же грабли, отбивая поклоны правильности? То, что я делал со своей жизнью… Это как носить чужую пару сапог, которые не подходят настолько, что стирают ноги в кровь, а потом идти к обувщику и приобретать точно такие же. Конечно, всё относительно, но если сейчас я раскаиваюсь в том, что когда-либо нарекал на свою жизнь, то тогда предпочитал усугублять и без того безрадостное состояние дурными мыслями.       Светлый эль, тёмный эль, тёмный эль, светлый эль, справить нужду, отказаться от услуг чахоточной проститутки и отдать ей свой носовой платок, потому что бедняжке он нужней, — так я скоротал время до ночи и опустошил свой скудный кошелёк. Кривые улыбки выпивающих мужчин и полуоголённые бюсты завлекающих их женщин расплывались у меня перед глазами. Уже с последним глотком эля я ощутил привкус стыда, что обещал прильнуть в завтрашнем дне, и захотел его отсрочить. Я продолжил сидеть в углу, бездумно вращая пустую кружку с таким видом, точно мне не осилить то, что осталось на дне, ибо в этом заведении действовало правило: либо пей, либо бери девку и иди с ней наверх, либо же выметайся. Когда я прекратил пополнять желудок ядовитым топливом, приглушённое сознание взбунтовалось против признаков отрезвляющей реальности. Я стал думать о Шерлоке, толком не понимая, что следует о нём думать. Я едва не взвыл, мечтая, чтобы Холмс не видел меня таким. Он был лучшей частью моей жизни, и в то суровое для меня время я предпочёл бы оставить его в прошлом, но только лишь потому, что оно было светлее и чище. В прошлом я был ему достойной компанией, но тогда… мне захотелось спрятать его в белой вилле у моря, в доме, который он когда-то сам себе выбрал, подальше от вездесущего мрака и собственных низменных чувств.       Я поднял голову от опустевшей кружки и осмотрелся по сторонам. Мой рассеянный блуждающий взгляд наткнулся на угловатого мужчину, сидящего у барной стойки спиной ко мне. От других посетителей его отличала безупречная осанка и шляпа цилиндрической формы — привилегия истинных джентльменов. Я был готов рассмеяться на самого себя, потому что и раньше обладал способностью видеть Холмса там, где его быть не может. Глаза нередко обманывали меня таким образом, когда я находился вдали от него, а тоска по дражайшему человеку в моей жизни особенно обострялась. Но тогда, в трактире, когда я увидел очертание фигуры, подобное контурам хорошо знакомого мне тела, ощутил вспышку ярости. Меньше всего на свете я хотел предстать в столь недостойном виде перед Холмсом, а он, как мне тогда казалось, посмел за мной следить! Ведомый слепой яростью, я пробрался к барной стойке и встряхнул наглеца за плечи, разворачивая к себе, чтобы устроить ему взбучку. К сожалению, но скорее даже к счастью, этот человек оказался не Холмсом. Правда, заметил я это уже после того, как свалился на стол, находящийся у меня за спиной, от удара незнакомца, которого я излишне грубо и фамильярно потревожил. Что же, отвести душу в драке — дело чести для такого сброда, какой проводил свой досуг в том трактире, куда меня завело отчаяние. Среди тамошних посетителей было несколько комиссованных солдат, и драться с этими ребятами мне было особо неприятно. Форму я больше не носил, знаков отличия не имел, а потому у них не было повода признать меня за своего и встать на мою сторону. Я потешил своё самолюбие, выкрикивая им приказы «стоять» и «отставить» командным голосом, каким этих ребят дрессировали слишком долго, чтобы те могли ослушаться. Это на время сбило солдат с толку и дало мне возможность уложить обоих, указывая на их место. Когда я закончил с ними, человек, которого я принял за Холмса, уже дрался с другим противником. В драке с него слетела шляпа и я ощутил совершенно неуместное побуждение поднять её, протянуть ему и извиниться. Чтобы сделать это, сначала надо было, по крайней мере, избавить его от нового противника. Когда толстокожий детина занёс руку для того, чтобы ударить моего незнакомца по голове, он не позаботился об оборонительном жесте, так что мне не составило труда пнуть его ногой в живот, отталкивая от своего, теперь уже, подзащитного. Но неизвестного джентльмена это только оскорбило и скоро удар в живот получил я сам. Наша драка разгорячила публику, один мужчина, который уже было поднимался с дамой наверх, заметив это действо, бросил спутницу и перемахнул через перила, чтобы принять в драке самое активное участие. Юные путаны взвизгивали от страха и жались к стенам, опытные женщины сыпали бранными словами и били бутылки о барную стойку, чтобы привлечь внимание и угомонить потасовщиков.       Учитывая то, насколько расшатаны были тогда мои нервы, я не мог не поддаться всеобщему безумию, и тоже стал махать кулаками без разбору. Вместе со стёсанными костяшками пальцев ко мне пришло оживление. О, как прекрасен рукопашный бой! Это не то, что держать оружие, прицеливаться, думать. Только грубая сила и животные инстинкты. Вот он, противник, прямо перед тобой, а не за милю, на расстоянии выстрела, спуская курок, сам не почувствуешь, как повреждается плоть и ломаются кости. Хорошо, что в общей драке мы, вроде как, менялись партнёрами, не то я бы точно вытряс из кого-нибудь душу.       Когда очередной мой противник свалился на пол, не изъявляя желания подняться, я осмотрел зал харчевни в поисках нового энтузиаста и вдруг заметил своего настоящего Холмса. Он шёл прямо на меня и очень уж явно выделялся из общей разбушевавшейся массы. Виной тому не только повязка на лице. Холмс ловко лавировал между пьяных драчунов, а не расталкивал их. Весь его собранный вид выражал чувство превосходства и пренебрежительного отношения к происходящему. Остановившись предо мной, Шерлок не выразил упрёка, а только бросил коротко:       — Идёмте отсюда.       Увы, я был вынужден резко оттолкнуть моего верного друга в сторону, чтобы броситься на того, кто хотел бесчестно напасть на него сзади. От моего толчка Холмс сам неволей оказался брошенным в бой, и дравшиеся между собой противники тут же заключили негласное перемирие, чтобы разобраться с ним.       Нам не случалось попадать в такие ситуации в молодости. Борьба с преступниками не была похожа на пьяные петушиные бои, завязавшиеся в трактире. На какой-то момент я ощутил прилив радостного возбуждения. Драться с Холмсом плечом к плечу означало почувствовать наше единение в действии, но не успел я расправиться со своим «пациентом», как Холмс ввёл меня в такой транс, что я не посмел вмешаться в бой, который должен был разделить с ним. Несмотря на то, что Шерлоку досталось сразу двое здоровых, крепко сбитых противников, превосходство однозначно было на его стороне. Оно заключалось не в том, что, в отличие от своих оппонентов, он был трезв, а в том, что он был Шерлоком Холмсом. А как известно, эта дорогая моему сердцу личность, ни в чём не похожа на других, и проявляет мудрость там, где иные полагаются на бездумную силу. Шерлок больше уворачивался, чем сам наносил удары. Он исполнял свои замысловатые приёмы с такой лёгкостью, с таким изяществом, что мне, как стороннему наблюдателю, казалось, будто я вижу хорошо отрепетированную театральную постановку. Холмс когда-то занимался боксом, но в том бою я не заметил ни единого такого приёма. Возможно, Холмс использовал приёмы из восточных единоборств, которые изучал, когда путешествовал после схватки с Мориарти, а может, это была чистая импровизация, в его исполнении превосходящая всякое учение, но его действия заворожили меня настолько, что я не мог шевельнуться. Холмс двигался быстрее, чем его противники успевали реагировать, делал подсечки, заставляя их путаться в собственных конечностях, а что самое главное, удары пьянчуг не достигали цели — Шерлок успевал выворачиваться и менять положение. Он двигался так быстро, что даже у меня, стоящего на месте, закружилась голова, что уж говорить о его соперниках, которым только и оставалось, что вытирать пот со лба и понапрасну реветь, подобно буйволам. Вскоре от безысходности один начал обвинять другого в том, что из-за его немощности они не могут одолеть прыткого Холмса, и с этим драка снова вернулась в рамки дуэта, оставляя Холмсу сольную партию. Повязка на лице Холмса привлекала к нему нежелательное внимание. В таком падшем районе, как Хэймаркет, она придавала его образу особенно дурные черты: разъярённая толпа могла видеть в нём жулика, чьё лицо искромсал обманутый им человек, или же за этой повязкой людям виделся уродец от рождения, который, будучи неспособным обрести место в жизни из-за пугающего облика, попрошайничает, играя на жалости, чем отбирает хлеб у местных. Так или иначе, каждый дерущийся пьянчуга считал делом чести оставить на Холмсе отпечаток своего кулака.       Шерлок вёл себя достойно, я бы даже сказал, он сражался настолько величественно и педантично, что ни у какого порядочного человека не повернулся бы язык осудить его за участие в пьяной драке. Даже в самый разгар сражения с новым противником он успевал следить за тем, чтобы не наступать на тела, распластавшиеся на полу под его ногами, которым было предпочтительней лежать, признавая поражение, чем подняться и взять реванш. Только один раз Холмс намеренно наступил каблуком ботинка на руку, что силилась ухватить его за лодыжку. Казалось, просто использовать кулаки — слишком низко и недостойно его. Его высокая худощавая фигура двигалась быстро и слаженно. Оказываясь за спиной противника, Холмс захватывал его, сжимая шею локтевым сгибом, — слишком быстро, чтобы я мог понять, как именно он это проворачивает, — делал подсечку не опорной ногой, и вот уже хамское лицо, осмелившееся выступить против него, уложено на лопатки. Иногда Холмс выставлял два пальца на манер пистолета и быстрым точным движением ударял противника в какие-то одному ему известные точки, отчего тот сгибался, кривился и выл так, будто ему молотком пересчитали рёбра.       Каким же он был в тот момент!.. Я бы дал ему двадцать пять, нет, от силы тридцать лет, и то, только потому, что хоть жажда жизни, выливающаяся посредством силы, делала из Холмса юношу, но на то, чтобы управлять этой силой так же, как это делал он, нужны годы опыта. Превосходный контроль — вот что отличало его от всех в той драке. Пока иные наслаждались возможностью бездумно колотить друг друга, Холмс наслаждался собой. Хотя… кажется, я так упиваюсь сейчас этим воспоминанием, что начинаю врать. Нет, Холмс не наслаждался собой, это я наслаждался им, пока мой уникальный друг и любовник представлял из себя динамическое воплощение единения скорости мысли с движением тела. Сам Холмс всегда отдавал лавры первенства разуму, считая собственное тело чем-то второстепенным, но никогда он не был таким совершенным, как в те моменты, когда задействовал их одновременно. Такое единение разума и тела Шерлок проявлял в музыке, в бою и в постели. Раз уж я не могу возомнить своего существования отдельно от него, то в бою я выбрал бы себе такую же роль, как и в музыке. Когда Холмс играл, я был его самым благодарным слушателем, подавал ноты и натирал смычок. Как я сожалею, что не ходил смотреть на него в то далёкое время, когда он увлекался боксом! Лучше бы я делал ставки на него, в то время как сам проигрывал деньги в карточном клубе, лучше бы подавал ему полотенце между раундами, нет, лучше бы я сам вытирал пот с его тела, чем тратил время на рандеву с прекрасными дамами, чьих лиц я уже не помню, не говоря уже о именах, лучше бы я в перерывах подносил воду к его строго очерченным губам, утолял его жажду, чем растрачивался на чужие поцелуи, не способные утолить мою собственную. Как ни странно, в рукопашном бою мне не хотелось стоять с ним плечом к плечу, хоть я и не уступал Холмсу в силе. Моя сила слишком груба и примитивна, чтобы сравниться с его мастерством, а потому я предпочёл бы и здесь служить Холмсу, а не ровняться с ним.       Тогда, в пабе, опьянённый алкоголем, дракой и созерцанием искусного сражения Холмса, я ощутил, как у моей любви к нему открывается второе дыхание, так что в связи с этим сложил о нём много высокопарных речей в своей голове. Помнится, я пытался сравнить Шерлока с каким-то животным, а потом решил, что это было бы фатальной ошибкой, ибо все его действия и качества выражают сугубо человеческое превосходство, думал, что Холмс лучший из людей, но такой невероятный, что… Уже не помню точно, но где-то между размышлениями о греческих богах и концепции сверхчеловека, где-то на попытке примерить на Холмса дионистическое и апполонистическое начала, я отключился от удара по голове.       Я очнулся перед рассветом, не имея ни малейшего понятия о том, где нахожусь. Первое, что я увидел при пробуждении — острые колени, обтянутые фланелевой тканью серых брюк. По-видимому, моя ноющая от тупой боли голова покоилась на ногах Шерлока, который уснул в сидячем положении. В комнате было плотно задёрнуты шторы, и я едва мог различать очертания мебели, хоть её было совсем мало. Диванная кушетка, на которой Холмс расположил нас, не имела никакого соседства вдоль стены. Напротив, должно быть, находился камин, но он не использовался и был прикрыт серебристой тканью, ниспадающей от каминной полки до самого пола. Каминная вуаль удерживалась положенными поверх неё увесистыми томами неизвестных мне книг. В углу, слева от камина, находилась блёклая дубовая дверь, как ни странно, рядом не было ни вешалки, ни полки для обуви, что натолкнуло меня на мысль, будто это помещение нежилое. Ещё у стены напротив окна примостился старомодный круглый столик с такими же древними подсвечниками, но центр комнаты пустовал, и потому создавалась иллюзия большого пространства. В дополнение ко всему, справа от камина, ближе к окну я заметил негромоздкое элегантное пианино с интересной, похоже, авторской резьбой на корпусе, которую мне захотелось рассмотреть поближе. Я даже было подумал, что мы находимся в комнате для частных репетиций какого-нибудь театра, потому как немногочисленная мебель сиротливо жалась к стенам и не пересекала границ прямоугольного тёмно-зелёного ковра, точно бы оставляя место для танцев. Хоть атмосфера и не располагала к искусству, а скорее взывала к старой викторианской строгости и изысканной скромности, но, очевидно, комната давно не использовалась.       Я обнаружил, что Холмс прикрыл меня таким же тафтовым покрывалом, какое скрывало камин, и, следует полагать, сначала он сдёрнул его с кушетки, что послужила нам постелью. Что это за место и кто позволил нам сюда войти, я мог узнать только от самого Холмса. Несмотря на то, что я не могу назвать его человеком общительным, у него везде имелись так называемые друзья, коих лично я назвал бы скорее должниками, и мне оставалось только надеяться, что не придётся встречаться лицом к лицу с теми, кто пустил нас сюда. Иначе мне было бы очень неловко, ведь я даже не знаком с ними, хотя бы потому, что накануне был пьян, потрёпан после драки и без сознания. Но эти беспокойные мысли покинули меня сразу же, как только я перевернулся на спину и увидел Холмса, во сне склонившего надо мной лицо. Очевидно, мы находились совсем в безопасном месте, поскольку он избавился от повязки, и теперь я мог видеть его ничем не прикрытое лицо. Как я обрадовался ему! Пока я не проснулся достаточно, чтобы дурное сознание вскочило с кровати и поплелось в кладовку, разгребать захламлённые мысли, но при виде Шерлока я испытал такую искреннюю, незамутнённую радость, какую испытывает младенец, проснувшись и увидев мать. Я протянул руки к его лицу, нежно касаясь кончиками пальцев подбородка, острых скул и залёгших синяков под глазами. Всё лучше, чем его дурацкая повязка. Во сне он выглядел каким-то насупленным, уголки гротескных губ были опущены, и я даже коснулся одного большим пальцем, желая разгладить эти обидчивые губы в ласковую улыбку, но вспомнил, что так не делается, и просто погладил Шерлока по щеке, чувствуя, как он сам льнёт к моей руке.       — Я не сплю, — тихо прошептал он, не открывая глаз. — Просто не хотел будить вас взглядом.       И не было тогда между нами и следа напряжения, былых споров или отчуждённости, одна возможность которой пугала меня больше всего остального после стольких лет разлуки. Это было совершенно блаженное утро, испортить которое не могла ни головная боль, ни сухость во рту, ни горькое послевкусие стыда.       — Как ваша голова? Я обработал рану и наложил пару небольших швов. Вот тут.       Холмс взял мою руку в свою и приложил её к месту своей помощи, чтобы я мог почувствовать результат его трудов.       — Я вынужден забрать свои слова обратно, Холмс. Вы — отличная сестра милосердия.       Мы разделили улыбку и продолжили говорить так же тихо, будто могли разбудить целый мир вокруг себя и спугнуть блаженное спокойствие того утра.       — А вы тот ещё зевака, Ватсон. Не знаю, как вам удалось продержаться на войне так долго. Хоть может это и удачно получилось, что вы отключились, потому как я не уверен, что смог бы увести вас оттуда добровольно.       — Значит, вы всё-таки следили за мной? — спросил я с лёгким беззлобным укором.       Шерлок парализовал мою способность к злости, блуждая своими длинными искусными пальцами у меня в волосах, ласково поглаживая дурную беспокойную голову.       — Мне не пришлось. Когда вы отправились на комиссию, я сразу знал, куда вы идёте и что вам там скажут. А только потом, когда вы не вернулись в Литтон к вечеру, я уже отправиться на ваши поиски.       — Значит, вы такого невысокого обо мне мнения, что решили искать меня в Хэймаркете?! — спросил я с таким возмущением, будто на деле оказался совсем не там.       — Я начал с Хэймаркета, потому что, будь вы в ином, более приличном месте, моё вмешательство не потребовалась бы.       Я поворочался и уткнулся лицом ему в живот, чтобы спрятаться от угрызений совести, которая, впрочем, на тот момент уменьшилась до размеров небольшой, но вредной болонки.       — Между прочим, это вы виноваты в том, что я пропустил этот последний, позорный удар.       Я взял его за свободную руку и переплёл наши пальцы так, что ладонь Шерлока оказалась поверх моей.       — Я? — спросил Холмс непривычно высоким от удивления голосом.       — Да, вы!       Я смотрел на наши соединённые руки: тыльная сторона его ладони была невредимой, будто Холмс не дрался вовсе, а вот моя, точно обратная сторона луны, была покрыта царапинами вдоль костяшек пальцев.       — Вы были неподражаемы. — Я притянул наши руки к своим губам и стал целовать чистые костяшки его пальцев. — Восхитительны. — В сопровождении этих слов я скользнул поцелуем ему на запястье. — Божественны и совершенны.       Я снова уткнулся лицом в живот Шерлока, чтобы поцеловать его и там, и почувствовал, как тот вибрирует от смеха. Такое приятно-пьяное у меня было тогда настроение. Будто весь лишний алкоголь испарился из организма, и осталась ровно та порция, что позволяет чувствовать лёгкость бытия и обострившуюся влюблённость в Холмса. Мне хотелось смешить его и целовать везде, а больше ничего не хотелось.       — Если хотите, можете принять ванну, — предложил он ненавязчиво.       — От меня так сильно разит?       — Ну, как вам сказать… лично я совсем не брезгую.       — О, вы смеётесь надо мной!       — Ничуть!       — Сейчас же прекратите! — Я протянул указательный палец к самому его носу, чтобы пригрозить. — Я серьёзный человек и избавился от этой дурной привычки уже давно, так что нет ничего странного в том, что я не рассчитал со спиртным и перебрал.       — Мне льстит, что вы когда-то бросили пить ради меня, — самодовольно отметил Холмс, и у него на лице появилось такое мечтательное выражение, что мне даже жаль было спускать его с небес на землю.       — Я многое делал ради вас или вместо вас, но не это. Если вы помните, у меня в семье был дурной пример…       — Который ничуть не мешал вам самому становиться дурным примером. Эх, Джон, вам пора бы уже смириться с тем, что я знаю и помню всё лучше вас. Вы окончательно завязали с алкоголем, когда стали читать мне нотации о вреде наркотиков. Вам пришлось сделать это, чтобы я начал воспринимать ваши слова всерьёз и прислушивался к ним.       Я замер на какое-то мгновение, потому что никогда не думал об этом в таком ключе, но теперь понял, что Холмс был прав, и я приятно поразился этим фактом. Попытка положительно на него повлиять оказала хорошее воздействие и на меня самого. Мой высоко поднятый нравоучительный палец нежно щёлкнул Шерлока по носу.       — Невыносимый. Думаю, я всё же не отказался бы от ванны, если это возможно. Кстати, где это мы находимся?       — На Пэлл-Мэлл. Я жил в этой квартире до того, как переехал с вами.       От этого спокойнейшего пояснения я подскочил как ошпаренный.       — Вы приволокли меня домой к Майкрофту?       Я встряхнулся и начал одёргивать одежду, приглаживать волосы и приводить себя в относительно человеческий вид, не имея перед собой даже зеркала.       — Ну вот, мой брат обладает чудотворной силой портить атмосферу даже в своё отсутствие, — печально вздохнул Холмс. — Да не суетитесь вы так, Майкрофта здесь нет. В этой квартире он бывает достаточно редко, ну а теперь, когда страна вовлечена в войну, серый кардинал и вовсе не покидает своего логова в «Диогене». Так что чувствуйте себя как дома.       Пока я принимал ванну, Холмс позаботился о нашем завтраке, прогулявшись за мясным пирогом, который оказался слишком сытным блюдом для такой поры дня. Не так давно мы с Холмсом довольствовались исключительно скромной полевой кухней, так что перебирать не стали. Нам пришлось самим заваривать себе чай, что было также непривычно. В новом веке, который уже нам не принадлежал, было принято постепенно отказываться от прислуги, даже знатные дома сокращали её штат, но в моём доме в Морпете одна горничная всё же была. Что касается Холмса… Спрашивать я не стал, но так и не смог решить для себя, нанял ли он себе кого-то вроде нашей покойной миссис Хадсон (хоть мне и трудно представить вторую особу с её ангельским терпением) или же он слишком защищает своё одиночество, чтобы пускать в дом даже прислугу. Должно быть, у него в Фулворте творится настоящий бардак…       Отказ в возобновлении военной службы больше не казался мне катастрофой. Надо признать, я до глупого ведомый человек, так что, лишившись одного из вариантов выбора, ощутил облегчение оттого, что больше не из чего выбирать, а потому повёл себя довольно опрометчиво. Когда мы с Холмсом сидели за обеденным столом, который, вдобавок к остальным странностям этого жилища, располагался на кухне, я объявил ему о своём намерении вернуться в Морпет. И сделал это самым дурным образом.       — Раз уж вы пока остаётесь в Лондоне, — обратился я к Холмсу, как будто между прочим, отпив чаю, — то не могли бы вы вместо меня попрощаться с коллегами в Литтоне? Я и так слишком долго откладывал своё возвращение.       Холмс обеспокоенно взглянул на меня поверх своей чашки.       — Джон, вы точно хорошо себя чувствуете? Боюсь, вчерашний удар по голове мог повлиять на память, так что поспешу напомнить, что комиссия вам отказала.       Когда Шерлок свёл разговор к этому варианту, холодок пробежал у меня по спине, предзнаменуя неприятный разговор, хоть ещё минуту назад я испытывал некое подобие облегчения. Холмс вполне серьёзно обеспокоился моим здравием и он, умнейший представитель человечества, совершенно не мог подумать, что я говорю совершенно о другом возвращении.       — Я всё прекрасно помню… — Я не стал продолжать, когда встретился с его проницательным, ожесточившимся взглядом, который точно разбирал меня на молекулы.       — О, вы не можете говорить всерьёз.       Холмс рассмеялся таким смехом, который я нечасто у него слышал, но всякий раз испытывал первородный ужас.       — Ватсон, похоже, вам ещё нужно проспаться. Заканчивайте с завтраком и идите в постель. В Литтоне один день управятся и без вас.       Он говорил со мной в презрительном тоне и это меня задело. Не зря я не хотел, чтобы Шерлок видел меня в таком отвратительном состоянии, как накануне. Я опустился в его глазах и теперь он считал себя вправе говорить со мной подобным образом.       — Прекратите так со мной говорить, Холмс! Я сейчас в здравом уме и при твёрдой памяти. Я знаю, что делаю, и не понимаю, чем вызвана эта ваша реакция на мои слова.       Холмс бросил на меня ещё один взгляд, забирающийся под кожу в поисках признаков безумия и, не обнаружив их, взорвался смехом.       — В здравом уме… — выдохнул он, вытирая слёзы, выступившие от смеха, но вопреки этому не мог перестать хохотать.       — А вот вы, похоже, нет. Холмс, что происходит?       — Куда вы так рвётесь, Ватсон? В определённом свете ваше чувство долга может казаться довольно привлекательной чертой, но сейчас оно делает вас жалким, никчёмным и безнадежно тупым! Да кому вы там нужны? Ваше тщательно подобранное общество… Вы служите им затычкой во все дыры: не любимый мужчина — но хотя бы приличный муж, не отец — но по крайней мере уважаемый отчим, не друг — зато достойный товарищ, не полковник, конечно, — зато какой опытный капитан! Особенно этот ваш Мюррей! — Холмс сорвался на крик, говорил так быстро, что ему пришлось оборвать себя, чтобы глотнуть воздуха. — Заиметь в подчинении человека, приказам которого когда-то подчинялся сам. А вы ещё тогда так радовались встрече с ним, безнадежный вы мой болван. Да он держит вас при себе в качестве трофея! Вы всегда так хотели быть полезным и вы своего добились, вас просто используют все, кому не лень. Вас это должно бы радовать. Только вот сейчас я вас туда не пущу. Давно вы встречались с зеркалом? Не позорьтесь хоть в этом своём благородном намерении, вы сейчас слишком слабы и непригодны для использования, вы этого не вынесете. Я продержу вас тут по меньшей мере недели с две, мне вы по-настоящему нужны и не безразличны, а там как знаете. Решите всё же отбыть в Морпет — пожалуйста! Как бы мне вас такого забыть и вырвать из памяти?       Я оторопел от всего сказанного, а ещё потому, что Холмс никогда так на меня не кричал, потому что считал это признаком слабости. В каком же он, должно быть, находился отчаянии… Его слова повергли меня в шок, а потому я не нашёлся с ответом, но где-то глубоко внутри меня вскипал гнев. Как можно было так извратить мою жизнь и отношение не самых чужих мне людей? Я чувствовал, будто меня облили грязью, и уже не знал, кто более безумен, я или Холмс.       — Да как вы смеете так говорить о том, чего не понимаете?       Существует не много таких формулировок, которые способны задеть Холмса за живое, и обвинение в непонимании, пожалуй, возглавляет список. Шерлок ещё не успел отдышаться после своей гневной тирады, лицо его покрылось алыми пятнами, а в глазах пылала такая ярость, что мне казалось, в тот момент он был вполне способен на убийство.       — Как можете так говорить о людях, с которыми я прожил весомую часть своей жизни, которые многое значат для меня?       Когда Холмс услышал это от меня, его губы растянулись в столь презрительном оскале, что мне захотелось его ударить.       — Люди так поступают, Холмс. Тянутся друг к другу, создают семьи, заводят друзей, чтобы было легче и теплее жить в этом мире. Не всегда всё складывается так, как нам того хочется. Может быть, вы и правы, что я, в каком-то роде, служу заменой, хотя бы моей жене, но не смейте говорить об этом в таком тоне, потому что вы ничего в этом не смыслите. То, что вы назвали служением и использованием, на деле является взаимоподдержкой. Эти отношения полны понимания. Нам, обычным людям, знаете ли, так легче жить. Называйте это стадным инстинктом или чем ещё, но лучше так, чем одиночество, которое вы для себя избрали. Я этого не понимаю, но верю, что вам так действительно лучше, что вы самодостаточны, а потому не требуете чужого, «второсортного» общества рядом. Так почему вы считаете себя вправе…       — Одиночество — это хотя бы честно, — прервал меня Холмс, вскакивая со своего места.       Он направился ко мне опасно медленной походкой хищника, так, что я инстинктивно вскочил на ноги, чтобы не дать ему нависнуть надо мной.       — Вы предпочли бы вернуться на фронт, лишь бы не ехать назад в Морпет, к этой вашей так называемой семье и мнимым друзьям! Или я опять чего-то не понимаю?       Мы оказались нос к носу, и Холмс дышал яростью мне в лицо.       — Я ещё понимаю, если бы там вас ждала милая Мэри.       Я хотел было запретить ему говорить о моей покойной жене, но остановил себя, вспомнив, что Холмс никогда не вспоминал её имени, пускай и по своим причинам.       — Вы любили её, а она любила вас. Вместе вы бы справились, но эти люди… Вас гонит «домой» чувство долга, а вы уже не способны его исполнять. Это вам сказали в комиссии и это же повторяю вам я. Вы предпочли бы вернуться на фронт, потому что не вынесете сейчас чужого горя и скорби, вы едва справляетесь с собственным нервным расстройством. Вы не встретите там понимания и взаимоподдержки, потому что эти сублимированные отношения работают только в мирное время, когда ничто не мешает играть в притворное благополучие. Сейчас же каждый будет зациклен на себе. Никто там не будет терпеть ваших припадков, да и вы сами ни от кого их не стерпите. Я же стерплю всё и туда вас не пущу.

***

      Я не посмел ослушаться Холмса, и в тот же день мы оба вернулись в Литтон. Пришлось оправдывать свой непрезентабельный вид тем, что на меня якобы напали, но я не был уверен, что эта версия менее унизительна, чем участие в драке, которую я же и спровоцировал. Я остался не потому, что признал правоту Холмса, хоть его слова и оставили во мне горькое послевкусие. Я остался потому, что это гарантировало мне две недели рядом с ним. Похоже, я всё это время в страхе ожидал, что он исчезнет так же внезапно, как и появился, и в этом крылась самая рациональная причина моей злости. Не знаю, как Холмс собирался «не пускать» меня в Морпет, если, как только мы переступили порог Литтона, он тут же прекратил со мной разговаривать. Это было самым действенным из мирных способов заставить меня остаться, потому как я точно бы не смог никуда уехать, зная, что мой несносный, но до боли любимый друг на меня обижен. Впрочем, тогда я даже не подумал об этом, как о манипуляции, потому как объявил Шерлоку ответную забастовку. Не знаю, насколько это будет понятно человеку постороннему, но с помощью таких вот нелепых ссор мы потихоньку стирали барьер из десяти лет разлуки, притираясь друг к другу заново.       Я не давал ему заданий для работы в госпитале, и выходило так, что некоторых пациентов мы осматривали дважды, причём Холмс успевал вперёд меня. Избегать друг друга было трудно, в особенности потому, что наши кровати стояли рядом. Почти весь день мы занимали себя делами, которые разводили нас по разным углам, но из-за этого так уставали, что к вечеру так или иначе оказывались рядом на соседних койках. В такие моменты Холмс показательно поворачивался ко мне задом, но я от этого только выигрывал.       Холл Литтона стал нашим любимым местом. Ореховые панели, роскошная мебель и огромный мраморный камин будто позволяли сбежать из госпиталя, не покидая его пределов. Я предпочитал проводить там вечера, и это место расслабляло меня настолько, что я уже было хотел, чтобы Холмс сидел где-нибудь поблизости, пускай и не разговаривая со мной. Я и забыл, каким упёртым он может быть. Когда Холмс выходил в холл, я утыкался носом в книгу, делая вид, что не замечаю его присутствия, лишь бы он остался, но это не помогало.       Вскоре Шерлок был готов лезть на стену от скуки и, пытаясь себя развлечь, поставил на уши всю лечебницу. Как-то после обеденного обхода меня поймала под руку миссис Соммерс — старшая сестра милосердия, а проще говоря, здешняя миссис Хадсон. Она отвела меня в кладовку для важного разговора.       — Доктор Ватсон, скажите, ваша ссора с мистером Скоттом очень серьёзна? Нельзя бы её как-нибудь уладить? — шёпотом спросила эта полноватая женщина, вытирая руки о фартук.       — А что случилось?       — А то вы сами не видите! Мистер Скотт себе места не находит и оттого пристаёт ко всем подряд. Здесь не осталось никого, кого бы он не обыграл в шахматы или в карты, и хоть мистер Скотт вернул все выигранные им деньги, солдаты до сих пор унывают и отказываются играть даже друг с другом. А эти загадки, что он им задаёт, джентльмены так ломают о них головы, что они в буквальном смысле начинают болеть! Негоже, чтобы от доктора у пациентов просыпались головные боли. А наша бедная Джил! Помните её? Кудрявое розовощёкое дитя, работала у нас медсестрой. Так вот, мистер Скотт заявил, что она беременна от пациента, что выписался от нас неделю назад, не оставив за собой и адреса. И, не знаю, как, но он оказался прав. Девочка места себе не находит, в слезах третий день. Да зачем далеко ходить? Вот только что я была на кухне, так мистер Скотт сунул свой неугомонный нос и туда! Он притеснил кухарок, заявив, что собирается готовить какую-то настойку, от которой больше пользы и меньше вреда, чем от наших лекарств. Ну кто будет относиться к Литтону серьёзно, если узнает, что у нас тут промышляют нетрадиционной медициной? Беда с ним, доктор. Когда я уходила, у мистера Скотта вдруг поменялось настроение, он передумал готовить зелье и начал варить суп, причём прямо из того, что должно было быть настойкой! Прошу вас, повлияйте на него!       — Боюсь, если я попробую, всё сделается только хуже.       — Ну как так можно? Взрослые же люди! — раздосадованно причитала миссис Соммерс, оглядываясь по сторонам и следя за тем, чтобы у швабр вдруг не выросли уши. — Что там у вас произошло?       — Это совершенно не имеет значения. В конечном итоге виноватым и крайним сделаюсь именно я.       Услышав это, миссис Соммерс внезапно расхохоталась, помолодев лет на десять, и даже прихрюкнула в конце.       — Вы сейчас говорите в точности как мой покойный муж, — пояснила она и тут же покраснела, видимо, сообразив, что сболтнула нечто неуместное и постыдное в контексте нашей с «мистером Скоттом» ссоры. — В общем, прошу вас, предпримите уже что-нибудь. На вас, доктор Ватсон, последняя надежда.       Я не знал, с какой стороны к нему подойти. Последний разговор напомнил мне о пропасти, лежащей между нами. Впрочем, она была там всегда — пропасть из нравов, понимания мира и его же ощущения. Холмс очень категоричен и честолюбив: либо чёрное, либо белое; виновен или полностью оправдан; всё или ничего; так или никак. Он не раз сталкивался с несовершенством этого мира, и хоть с годами научился принимать его, едва ли стал раздражаться меньше. Так, похоже, у него случилось и со мной. Сфера чувств всегда представляла для него сложность, особенно если он сам был в них вовлечён. Моему милому другу легче было оттолкнуть от себя всё, что задевало за живое, переложить животрепещущий голос сердца на ноты и отдать на прочтение разуму эти молчащие точные символы. Любовь ко мне, кажется, единственное чувство, с которым он не поступил так жестоко, и из-за этого жестоким получаюсь уже я. Мой Холмс ничего не делал наполовину, и раз уж разрешил себе любить, старался и в этом достичь абсолюта. К себе он всегда был более требователен, чем к другим, но, даже учитывая это, мне он прощал слишком многое. После того скандала, после несвойственных ему криков, его надрывного голоса, мне сделалось страшно: не надоело ли ему это терпеть, не все ли наши отношения держатся только на его терпении? Ведь в человеческих отношениях Холмс не терпел полутонов, в то время как я только ими и жил вдали от него. Холмсу этого не понять, все места в его жизни были заняты мной: друг, коллега, любовник, нянька, прислуга, биограф, доктор, ученик и учитель. Для меня он тоже был целым миром, но это не мешало мне поддерживать отношения с другими людьми. Холмсу же это было чуждо. Единственной приемлемой формой взаимодействия с другим человеческим существом для него было едва ли не мальчишеское соперничество, и самое большее, что он мог почувствовать к человеку постороннему — это уважение.       Меня глубоко ранит мысль о том, что, читая эту историю, кто-то может подумать, будто из нас двоих Холмс любил сильнее. Ещё больше меня заботит то, что сам Холмс мог бы так считать. Нет, это несправедливо. Я настолько с этим не согласен, я… Мне так страшно подумать, сколько ему пришлось из-за меня выстрадать, сколько стерпеть, что я тут же стервенею и гоню прочь от себя эти мысли. Возможно, мне стоило провести остаток дней вымаливая у него прощение. Никто этого не поймёт, лишь бы только он знал… Мне так хочется верить, что, несмотря на всё, мой идеальный, самый близкий человек знал, как сильно я его люблю. Ведь я любил его сильнее, чем вообще умел любить. Холмс — совершенный, вопреки глубокой меланхолии, что я называю сумерками его души, внутри он удивительно чист. Как человек он гораздо лучше меня, оттого и его любовь кажется более весомой, но не думаю, что будет уместно нас сравнивать. Конечно, я знаю, что не достоин его, но оправдываюсь его же совершенством. Потому что, будь я ему ровней, Холмс бы меня возненавидел, — в лучшем случае, нас связывало бы взаимное уважение; будь я так же умён, независим и благочестив — мы бы никогда не стали теми, кем были друг для друга.       Две недели, что отвёл мне Холмс на собственное лечение, подходили к концу, а наша так называемая ссора всё никак не заканчивалась. Конечно, мы оба не воспринимали её всерьёз. Целыми днями мы не говорили друг другу ни слова, но по ночам, стоило мне вдруг охнуть, если, пытаясь натянуть сползшее вниз одеяло, я ощущал боль в потревоженном плече, слышался скрип соседней кровати и его рука укрывала меня. Ночью нередко можно было услышать крики и стоны новоприбывших раненых, и если среди них я различал голос Шерлока, то вставал на колени у его кровати и успокаивающе гладил по волосам. Нам стоило выговорить то, что случилось на войне. Действительно стоило, но помимо наших личных прений, мы никогда не оставались одни.       Однажды вышло так, что я пропустил ужин и мне пришлось спуститься на кухню, чтобы раздобыть еды. Как раз со стороны кухни находился чёрный вход. Именно к нему подвозили продукты, медикаменты и прочие предметы быта. Мне повезло — на кухне осталось немного ревеневого супа и пара кусков уже не свежего хлеба, но того хватило, чтобы удовлетворить мой скромный аппетит. Когда я возвращался в палату, дверь чёрного входа была распахнута настежь. Дверной проём послужил обрамлением чудесной картины, которая заставила меня остановиться, когда я проходил мимо. Стены Литтона скрывали от меня суматошный город, но госпиталь открыл мне дверь, ведущую в уголок гармонии. Шерлок стоял на фоне цветочного водопада глицинии, чьи длинные лиловые серьги театральной кулисой заслоняли задний двор госпиталя от всей улицы. Был май, и лиана уже начинала отцветать, роняя свои душистые цветки на землю, где они расстилались лиловым ковром. В вечерних сумерках они напомнили мне альпийские крокусы. Я мог видеть Холмса только со спины, потому предположил, что он вышел покурить, но вскоре две его тонкие руки взметнулись вверх, чтобы притянуть ветвь глицинии и рассмотреть её поближе. Это заставило меня улыбнуться. Я не мог видеть выражения его лица, но с лёгкостью вообразил любознательный блеск речных глаз, слегка приоткрытые, едва заметно шевелящиеся губы, словно диктующие своему обладателю важные мысли, и, главное, моё воображение стирало белую повязку с любимого лица. Что такого занимательного Холмс мог обнаружить в цветах глицинии? Мне казалось, от скуки он вполне мог бы начать видеть то, чего нет. Или Холмс готовился к написанию новой magnum opus, как он назвал свой труд «Практическое руководство по разведению пчёл, а также некоторые наблюдения над отделением пчелиной матки». Он утверждал, что в Суссексе, на покое, будет заниматься научной работой, но это самое руководство — единственная книга, написанная им за целых десять лет. Если собрать все заметки за то время, что мы прожили на Бейкер-стрит — взять хотя бы те двести сорок три вида табачного пепла — можно составить десятки таких руководств, а ведь в то время у Холмса было много других забот, помимо науки. Так чем же он жил всё это время? Как часто он умирал от скуки и куда девал себя, когда она душила его?       Я столь многого о нём не знал, что, казалось, наверстать упущенное уже невозможно. Мне не хотелось тогда этим печалиться, зато очень хотелось подойти сзади и обнять его. Просто обнять, ничего более, и постоять так в вечерней тишине. Но стоило мне попытаться проникнуть внутрь этой завораживающей картины, переступив границу её рамки, как всё пропало. Стоило только сделать шаг, выйти наружу — иллюзию уединения растоптали своими шагами прохожие на соседней, раздражающе близкой улице, её замарали своими грязными руками ремонтники за углом, испугали своими любопытными взглядами невидимые жители окруживших нас домов с множеством окон, в которых уже горел свет. Нет, при стольких случайных свидетелях мужчина не мог обнять мужчину. Я остановился, не зная, как поступить, чтобы не казаться глупцом, запутавшимся в двух дверях. Лучше всего было бы сделать вид, что я искал кого-то на заднем дворе, но Холмс не пожелал помочь мне в этом. Он повернулся на звук моих шагов, окинул меня быстрым взглядом — конечно, ему не понадобилось много времени, чтобы уловить моё намерение, — и тут же развернулся обратно к своей драгоценной глицинии.       Не дождавшись моей скорой реакции, миссис Соммерс решила взять дело в свои руки. Она устроила нам собрание в нашем же с Холмсом кабинете, чтобы объявить следующее:       — Вы добровольно работаете у нас почти месяц, но так не может продолжаться, — начала сестра с таким тяжёлым взглядом, что можно было подумать, будто нас решили выставить на улицу.       Миссис Соммерс любила делать такие затяжные паузы, чтобы придать веса своим словам, что я уже успел огорчиться, ведь от отведённого мне Холмсом срока реабилитации ещё оставалось целых три дня. Развеять наши предположения миссис Соммерс не спешила, а только нагнетала обстановку.       — У нас и так мало кроватей, скоро придётся ставить их в холле, что смотрелось бы совсем дурно.       Холмс не выглядел заинтересованным в разговоре, и только хорошие манеры удерживали его от того, чтобы сновать по кабинету вслед за своим взглядом.       — Вы уже не являетесь пациентами… — после этих слов мне стало всё ясно, и я удивлялся, что у Холмса хватило терпения не прервать её своей любимой фразой «можете не продолжать». — …так что не можете спать в палате вместе со всеми, — это были последние слова, сказанные серьёзным размеренным тоном, после этого миссис Соммерс начала тараторить. — Ну где это видано? Я, конечно, понимаю, что мир сошёл с ума, границы классов стираются, но должна же быть какая-то субординация! Вы не можете жить прямо на рабочем месте! — Она вздохнула так, словно пережила потрясение. — Вот как мы поступим… Я освободила кладовку под ваши покои. Конечно, это не так же приемлемо, как личное жильё, но в тяжёлое для страны время… Я делаю всё, что в моих силах. Всё же лучше, чем спать там же, где и пациенты. Не беспокойтесь, я там всё хорошо обустроила. В кладовке нет окна, но вы весь день трудитесь, не покладая рук, а ночью окно вам ни к чему. Пойдёмте, я всё вам покажу.       Я не знал, что на это сказать, так что просто вежливо улыбался, ожидая, пока Холмс скажет своё слово. Он же, в свою очередь, скрестил руки на груди, прочистил горло и красноречиво на меня посмотрел, ожидая, что я откажусь, а заодно объявлю миссис Соммерс о своём скором отъезде. Что же, я решил его разочаровать. У меня остались вопросы, касающиеся дальнейших планов самого Холмса и я не мог уехать, не будучи уверенным в том, что к разведке он не вернётся. Конечно, я мог бы просто спросить, вот только его словам веры больше не было.       — Спасибо, миссис Соммерс, надеюсь, это не доставило вам много беспокойства.       — Ну что вы. Это следовало бы сделать с самого начала, вот только у меня столько дел, что всего не упомнить, а сами вы слишком скромны, чтобы попросить.       Кладовка действительно преобразилась и походила теперь на гостиничный номер не самого высокого качества. Из комнаты ещё не выветрился запах краски и хлора, что остался после генеральной уборки и косметического ремонта, который устроила миссис Соммерс. Для личных покоев кладовка была совсем тесной, вдоль стен поместились две односпальные кровати, между которыми осталось так мало места, что нам двоим едва можно было разминуться. В уголок между входом и кроватью, на которую претендовал Холмс, сестра умудрилась втиснуть какое-то подобие письменного стола, но вот работать за ним можно было только сидя на постели, потому что, если поставить ещё и стул, нельзя будет открыть дверь. С другой стороны между входом и кроватью, что должна была стать моей, вжался знавший лучшие времена шкаф, скромный по своим размерам, но способный вместить больше вещей, чем у нас тогда имелось. Таким образом, мы получили некую приватность, что, впрочем, не помешало нашему молчанию, но сделало его более уютным. Когда мы впервые ночевали на новом месте, я даже пожелал Шерлоку спокойной ночи, что вырвалось у меня чисто случайно, и получил от него такой же непроизвольный ответ.       Очевидно, Холмс не понимал мотивов моего поступка, и оттого его любопытство возрастало. Оставалось всего три дня до окончания срока моего так называемого заключения, и я даже на расстоянии чувствовал нетерпение Холмса, желание меня уколоть, съязвить, обвинить в том, что я зря обнадёжил миссис Соммерс, согласившись перебраться в новые покои прямо накануне отъезда. Впрочем, я вёл себя не лучше, стараясь уличить момент, когда Холмс отлучится из госпиталя по одним только ему известным делам, но этого не происходило.       Вечером последнего дня Холмс был на взводе, и чем больше он пытался это скрыть, тем сильнее это чувствовалось. Я же, напротив, совершенно расслабился, решив для себя, что не уеду из Лондона, пока не вызнаю его намерения. Из-за этого у нас случались казусы. Мой чудной гений выбрал странное, на первый взгляд, время, чтобы заговорить со мной. После ужина я решил прибраться в наших скромных апартаментах. Холмс уселся на кровати по-турецки, чтобы не мешать мне подметать, и наблюдал за мной, точно жандарм. Я также смахнул пыль со стола и по привычке поправил постель, хоть через пару часов всё равно пришлось бы её расстилать. Когда я собрал грязные вещи, чтобы отнести их в прачечную, Холмс не выдержал.       — И что, вы даже ничего не скажете мне напоследок?       Я замер, соображая, как мои обыденные действия выглядят для него.       — А с остальными коллегами не попрощаетесь? Прошмыгнёте в ночи, словно какой-нибудь вор?       Похоже, теперь, когда я навёл порядок в нашей комнате, она действительно стала походить на гостиничный номер перед выселением. Я не смог удержать смеха.       — Мой дорогой Холмс, если хотите, я могу захватить в стирку и ваши вещи. Если только вы действительно не считаете, что прокрадываться в прачечную вечером — преступление, сродни воровству.       Наверное, Холмс чувствовал себя одураченным, но после этого успокоился и перестал ждать моего скорого отъезда. Мы позволили идти всему своим чередом, хоть и с моей стороны это было безответственно.       Я начал понемногу с ним разговаривать, но из-за того, что Холмс не удосуживался мне отвечать, эти разговоры сводились к указаниям по врачебной работе и к напоминанию не пропускать приёмов пищи. Если Холмс игнорировал их, я приносил с кухни тарелку и ставил её прямо на его заметки, чем вызывал у Холмса бурю негодования.       Наличие отдельной комнаты казалось мне решением ещё одной проблемы. Холмс носил свою повязку денно и нощно, чего делать было нельзя, ведь под нею находились вполне себе здоровые ткани и они должны получать достаточное насыщение кислородом. Он считал, что избавляться от неё на время купания будет достаточно, с чем я был в корне не согласен. Так что, когда напряжение между нами спало настолько, что я мог позволить себе фамильярно посягнуть на его личное пространство, я попытался настоять на своём.       Холмс сидел за столом, на краю кровати, выписывая что-то из книги по медицине. Похоже, в сложившихся обстоятельствах, он не мог допустить, чтобы я разбирался в чём-то лучше него, хоть ранее врачебное дело являлось исключительно моей областью. Холмс насторожился, когда я повернул ключ в замке, запирая комнату изнутри, но виду не подал. Не оторвался он от своего занятия и тогда, когда я присел сзади на его кровати, так что мне даже стало любопытно, как долго он сможет меня игнорировать. Он напрягся всем телом, когда почувствовал мои руки у себя на затылке, распутывающие узел из бинтов. Мой любимый упрямец не повернулся ко мне, чтобы упростить задачу, но и противиться не стал. Господи, эта его повязка… мне так давно хотелось от неё избавиться, что в моменте, когда я наконец делал это, присутствовала такая же интимность, как если бы я раздевал его донага. Я отбросил бинты в сторону и ласково надавил на его плечи.       — Повернитесь ко мне, пожалуйста, — шепнул я Холмсу на ухо, не преминув потереться кончиком носа о его висок.       Шерлок нервно сглотнул и повернул ко мне своё бледное, точно обескровленное лицо. И зачем с собой такое творить? Он выглядел как призрак: серые тени, залёгшие под глазами, пересекались сетками едва заметных венок, которые проступили с годами, когда кожа истончилась. Из-за приглушённого света лампы казалось, что его щёки совсем впали, но стоило Холмсу чуть сильнее повернуть голову, и это уже не выглядело так страшно — его естественная худоба приобрела привычный вид. Он смотрел на меня так открыто, что мне даже удалось уловить искрящуюся нежность в его вечно предвзятом взгляде, а морщины, окружившие его светлые глаза, показались мне лучиками солнца.       Я ожидал, что Холмс испортит этот момент, отпустит колкую шутку, постарается меня оттолкнуть, но его взгляд остановился на моих губах, и этим всё было решено. Мягко, едва ощутимо я коснулся его губ своими, не углубляя поцелуй, чтобы дать себе время на осознание собственных желаний. Ещё две недели назад я предпочёл бы овладеть им быстро и грубо, но в тот момент мне больше всего хотелось насладиться видом его удовольствия, заставить эти бледные щёки краснеть. Я подвинулся ближе, вжимаясь в его спину и, запустив руку в кудри, заставил его положить голову на моё плечо. Его длинная шея выгнулась безупречной дугой, а когда я припал к ней губами, кадык призывно дёрнулся вверх, словно тоже просил поцелуя. Свободной рукой я расстегнул его рубашку и нырнул под пояс брюк, с намерением её вытянуть. Когда я коснулся его обнажённого живота, Холмс поймал мою руку своей и коротко, почти возмущённо выдохнул, точно бы не успевал следить за двумя ощущениями одновременно, и тем не менее шире развёл ноги. Увлёкшись, я последовал за его недвусмысленным призывом, расстегнул брюки, проник под бельё и накрыл рукою горячий твердеющий пах. Ограничившись парой лёгких поглаживаний, я вернулся к тёплому, плоскому животу, выступающим рёбрам и крепкой груди с твёрдыми сосками. Кажется, Холмс с силой закусил губу, потому как кожа на его жилистой шее натянулась так, что я едва не прокусил её. Я ощутил, как собственный пах наполняется желанием, и отстранился от его шеи, чтобы взглянуть на Холмса до того, как пелена страсти окончательно лишит меня зрения, оставив на произвол слепых ощущений. Я облизнул губы и заглянул ему в лицо — оно действительно приобрело здоровый оттенок, более того, оно пылало. Шерлок прикрыл веки, и тогда я вновь провёл рукой по его великолепному телу вниз, к самому чувствительному органу, не склонному к обману. Холмс резко распахнул глаза и явно смутился, встретившись с моим самодовольным взглядом. Смущаться он не любил, а потому я тут же почувствовал на себе его месть, когда коварный любовник, не отстраняясь от моей груди, слегка приподнял бёдра и повёл ими назад, упираясь в неоспоримое доказательство моего, не менее жаждущего состояния.       Одежда ещё никогда не была настолько раздражающей преградой. Мы избавились от неё впопыхах, и я не успел опомниться, как обнаружил себя сидящим на его кровати, прижатым к стене спиной, а мой протест, если он вообще существовал, Холмс запихнул мне обратно в глотку своим языком, когда обрушился на меня сверху, придавливая сильными бёдрами. Пожалуй, так было даже лучше, ибо узкая кровать не предоставляла достаточного пространства для горизонтального разврата.       Как же давно нас не было друг у друга… Мне всегда было труднее скрывать свои чувства и потребности, но стоило нам оказаться кожей к коже, даже у сдержанного Холмса самообладание исчезло без следа. Он буквально взял инициативу в свои руки, соединяя ладонью оба наших напряжённых желания, что дало мне свободу ухватиться за его ягодицы, и более подходящего места, куда можно было бы пристроить руки, на тот момент просто не существовало. Совершая неглубокие толчки в собственный кулак, он запрокидывал голову, чтобы одновременно сдержать и выразить наслаждение, я подавался вперёд и целовал его шею, недостаточно аккуратно, чтобы не оставить на ней следов. Когда вожделение назрело до предела, я по привычке накрыл рот Шерлока рукой, потому как ему всегда было труднее сдерживаться, но, неожиданно для нас обоих, до неприличия громкий стон издал именно я. Казалось, одного этого Холмсу было бы достаточно, чтобы прийти к финалу. Моя несдержанность настолько восхитила его, что он взял моё лицо обеими руками, одна из которых была ощутимо влажной, и поцеловал так, как, казалось, не целовал никогда в жизни. Глубоко, крепко, властно. Этот стон — его маленькая победа надо мной. Когда Холмс разорвал поцелуй, наши припухшие губы всё ещё соединяла тонкая ниточка слюны, которая вскоре опала от порывистого сбитого дыхания. Годы брали своё, нам хватило бы минуты ручных ласк, ощущения его пульсирующей плоти прижатой к моей, чтобы достичь разрядки, но, как я уже говорил в совершенно ином контексте, Холмс всё любил доводить до абсолюта.       Я не сдержал вздох разочарования, когда он отстранился, ответом на который послужила его самодовольная ухмылка, тронувшая яркие губы. Холмс не был так жесток, чтобы оставить меня в подобном состоянии, даже если я того заслуживал. Он лишь развернулся ко мне спиной, продолжая стоять коленями по сторонам моих бёдер. Дальнейшие намерения моего горячо обожаемого любовника не оставляли сомнений. Это было слишком. Слишком желанно, чтобы отказаться даже в силу разумных доводов в пользу длительного отсутствия практики. Тратить силы на подготовку было слишком не рационально, но я не был сторонником боли, продлевающей удовольствие. Удивление Шерлока отразилось ощутимой дрожью, когда я, вместо ожидаемого болезненного проникновения, собрал его же сочащуюся смазку. Двойная порция совместных вложений облегчила подготовку, но не уменьшила нашего общего нетерпения. Холмс едва успел ухватиться за край стола, когда я резко привлёк его к себе, крепко придерживая за бёдра, чтобы не позволить ему опуститься с размаху. Мой очередной стон провозгласил наше полное единение. Мы на мгновение замерли так, я обвил его торс обеими руками, стараясь обездвижить, ибо если бы Холмс тут же пустился вскачь, для меня финал настал бы незамедлительно. Я крепко прижимал Шерлока к себе, уткнувшись взмокшим от пота лбом между его лопаток, и он покорно замер в моих руках. Эта пауза привнесла нежности в наши утехи, которая вскоре стала так же невыносима, как и нетерпеливая страсть. Едва стоило мне шевельнуться внутри — Шерлок словно ждал сигнала колокола для начала выступления. Скáчки начались. Я откинулся назад, ища спасения у холодной стены, потому что его было слишком много. Каждое место, которым соприкасалась наша кожа, его умопомрачительный запах, источающий возбуждение, каждая капля его пота, которую я поймал губами… всё было слишком. Я даже попробовал отвернуться, чтобы взгляд на место соединения наших тел не довёл меня окончательно, но сделалось только хуже, потому как на стене извивались похотливые тени. Это показалось мне откровением, возможностью одновременно заниматься любовью и за собой же подсматривать. Тени не отражали ничего лишнего, в них нельзя было увидеть ни признаков прошедших лет, ни дурных излишеств, словно бы это наши чёрные грешные души вырвались на волю и старались слиться воедино в ритуальном танце. Этот случайный вуайеризм придал мне сил, я вновь прильнул к Холмсу, вскидывая бёдра каждый раз, когда он опускался. В то же время я неотрывно смотрел на наши тени, в их плоской тьме нельзя было отличить, где заканчивается тело Холмса и начинается моё собственное. Так что я потянулся к его фаллосу и стал ласкать, словно он был моим собственным, точно бы я сам мог ощутить свои действия. Я хотел быть ласковым, но нетерпение и жажда и тут взяли верх, и совсем скоро, когда я слишком сильно сжал его плоть, она одарила меня тёплым выплеском семени. Силы как будто покинули Холмса и он тут же обмяк в моих руках и замер в исступлении. Он откинулся спиной на мою грудь и какое-то время мне только и оставалось, что наблюдать за тем, как его рёбра появляются и исчезают под кожей от глубоко участившегося дыхания. Потом он вспомнил обо мне, но уже слишком расслабился для того, чтобы продолжить конное соревнование. Холмс повернул голову, и одновременно с поцелуями на моей шее я ощутил, как часто сжимаются вокруг меня его мышцы. Вскоре, ощутив такую сильную дрожь, что она даже показалась неприятной, я вслед за ним растворился во времени и пространстве.       Когда я открыл глаза и посмотрел на стену, представление театра теней было окончено, а его актёры слились в одно сплошное пятно.       В комнате было душно, и хоть мы не оставили никаких весомых улик, следы нашего преступления повисли в сдавленном воздухе особым ароматом. Мы так и не удосужились расстелить постель. После того, как наши тела наговорились вдоволь, я снова стал для Холмса пустым, но удобным местом. Он растянулся на мне, заботясь исключительно о собственном комфорте, сложил руки в молитвенном жесте и погрузился в раздумья. Я держал его в своих руках, лениво оглаживая контуры всё ещё разгорячённого тела, но в то же время ощущал, как Холмс отдалился от меня в своих мыслях.       — Холмс?       Он не отозвался, похоже, считая, что я был расположен задавать риторические вопросы, а потому я сразу же спросил о том, что волновало меня больше всего.       — Зачем вам Литтон?       Похоже, он не был готов к такому вопросу, а потому решил отделаться шуткой.       — А что, доктор Ватсон, вы чувствуете конкуренцию в моём лице?       — Шерлок.       — Я уже говорил об этом, но если после нашего приятного времяпрепровождения вас так тянет послушать романтические речи, то повторюсь: я здесь ради вас.       — Я польщён. А теперь давайте начистоту.       Услышав это, Холмс резко вскинулся, проехавшись твёрдым телом сразу по всем моим уязвимым местам.       — Что?       — Может, иногда я бываю глух и слеп, может, я недостаточно умён, чтобы понять, что творится в вашей голове, но я всегда безошибочно чувствую, когда в вашем омуте заводятся черти.       — Я же сказал, что буду здесь, пока вы не вернёте себе здравый рассудок. Что в этом такого необычного?       — Я никогда не был достаточно веской причиной, чтобы удержать вас на одном месте.       — О, не смейте, Джон. Потому, что это я имею право сказать вам эти слова, но никак не наоборот.       — Шерлок.       — Чем я заслужил такое недоверие? Разве раньше я никогда не заботился о вас?       — Конечно, я хорошо помню вашу заботу: сокрытие правды, которая могла бы меня встревожить или подвергнуть опасности, её неотъемлемая часть. Вот что бы вы делали, если бы я всё же уехал в Морпет?       — Я вернулся бы домой, в Фулворт.       — В прошлый раз вы ответили так же, но оказались на фронте, да ещё и во вражеском тылу. Так что, уж простите, если я больше вам не верю.       — Выходит, вы не уехали в Морпет, чтобы присматривать за мной? — Холмс рассмеялся. — Право, этот разговор больше не имеет смысла, поскольку мы пошли по замкнутому кругу. Я рад, что вы пришли в норму, Ватсон, но если вам так надо кого-нибудь лечить… увы, в моём лице вы не найдёте пациента.       Мне не оставалось ничего, кроме как обнять его крепче и не поверить ни единому слову. Опыт указывал на то, что Холмс не откроется мне так скоро, но долго ждать не пришлось, потому как обстоятельства сыграли против него. На следующий же день миссис Соммерс сообщила мне, что в госпитале завёлся морфинист, а в Литтон заявилось двое серьёзных людей, которые не привыкли церемониться и утруждать себя объяснениями. И, разумеется, они явились по душу «некого» Уильяма Скотта.