Личное дело

***

      Несмотря на некие интимные подробности, что я поведал здесь о наших с Холмсом отношениях, прежде всего мы были друзьями. Дружба — более прочная основа для всяких отношений, она послужила нам стержнем и только закалялась в пламени страсти, а без крепкой дружбы мы бы просто сгорели в нём, обрекая себя на ту неминуемую участь, что настигает всех любовников, которые любят слишком сильно. Границы нашей дружбы проходили строго по контурам тел и пересекались их слиянием. Для нас не составляло труда оставаться друзьями при различных беседах, которые мы вели, сидя в гостиной на Бейкер-стрит, при совместных выходах в свет и во время расследований. Во всём этом нам с Холмсом было уютно, и самые сокровенные мысли не тревожили нас во время дружеских жестов, но стоило только по-особому коснуться его, как начиналась совсем иная жизнь.       Мы вели себя предельно осторожно, и, как я уже говорил, это не требовало огромных усилий, так что мне трудно было понять излишнюю подозрительность Холмса, хоть, в конце концов, мой великоразумный друг оказался прав.       Однажды, в приливе душевной теплоты, что я постоянно испытывал к этому самому дорогому мне человеку, я назвал его по имени и не успел насладиться нежной улыбкой, вскользь тронувшей его губы, и радостным блеском в зелёных глазах, как Шерлок тут же разразился негодованием. Он сказал, что мы не можем позволять себе такую фамильярность даже находясь наедине, потому как это непременно приведёт к тому, что однажды один из нас позовёт другого по имени на людях.       В другой раз я получил строжайший выговор за шутливое замечание, двусмысленность которого не успел осознать ни я сам, ни клиентка Холмса, которой оно было высказано. Дама причитала о своих прегрешениях, испытывала стыд от правдивости выводов, что сделал о ней Холмс, на что я ответил следующее: «Не беспокойтесь, мисс Х, все мы так или иначе предстаём нагими пред пытливым взглядом мистера Шерлока Холмса». Думаю, вы со мной согласитесь в том, что слова мои не были дурными или обличающими, но Холмс посчитал иначе. Он в момент побледнел, выпроводил клиентку, так и не дослушав её историю, после чего выругал меня со всей строгостью и не удостоил ни единым словом в течение последующих двух дней. Более того, мы стали запирать дверь в квартиру, чтобы уберечь благочестивую домовладелицу от нечаянного созерцания нашего непристойного поведения, но Холмсу и этого показалось недостаточно, так что мы ни разу не уснули вместе в одной постели.       Моё искреннее увлечение литературным изложением наших с Холмсом приключений поддавалось тщательной корректуре самим главным героем этих рассказов. В данном вопросе я старался ему не уступать, насколько это было возможно. Холмс вычёркивал все художественные детали, правил диалоги, которые, к слову сказать, я передавал дословно, но и в них мой критичный друг находил нечто предосудительное, так что самый аккуратный текст, в который я вкладывал всю душу и скромный талант, если он у меня имеется, попадая к нему в руки неизбежно уничтожался множеством резких взмахов пера, коими Холмс перечёркивал все мои старания. Мы могли до хрипоты спорить над каждым словом, и всё равно всё выходило так, как хотел того мой несносный предмет вожделения вдохновения. А продолжалось это до тех пор, пока издатель не вернул мне одну из рукописей, потому как счёл рассказ слишком сухим, «будто вышедшим не из-под моего пера», и попросил насытить текст деталями.       Несмотря ни на что, все эти раздражающие рамки предосторожности казались незначительной платой за то, что были призваны скрывать, и всё же они оказались слишком хрупкими.       Холмс взялся за это дело, что никогда не было описано мною только потому, что более интересных случаев на тот момент у него не было, а также веской причиной послужили непрекращающиеся мольбы нашего несчастного клиента.       Мистер Х владел лесопилками в месте, которое я не стану называть, как не раскрою также имён участников дела, дам только подсказку, что добираться туда лучше всего поездом с вокзала Виктория. К Шерлоку Холмсу этого человека привела смерть дочери, которую наш гость считал насильственной. Он объяснил это тем, что держит лесопилки совместно со своим дорогим зятем, у которого с его дочерью был только один ребёнок, и мальчик, к несчастью, часто болел, так что, в случае его смерти, у лесопилок не оставалось наследников. Особо тяжким обстоятельством оказалось то, что его дочь погибла со вторым ребёнком под сердцем, что заставило его заподозрить, будто это дело рук третьих лиц, которые имели долю в деле этой семьи и могли унаследовать лесопилки. Очевидным в этом деле был лишь мотив — деньги, а сами обстоятельства, при коих погибла молодая миссис Х, не вызывали подозрений — девушка упала с лестницы и свернула шею. Случилось это на званом ужине, что не сужало круга подозреваемых.       Мы отправились в поместье зятя мистера Х, где тот проживал вместе с ныне покойной женой, и первым делом опросили слугу, который обнаружил миссис Х у подножья лестницы. Им оказался юноша родом из Латинской Америки, которого хозяин дома позвал к себе на службу за некую преданность и самоотверженность, которую тот выразил ему на чужих берегах. Смерть матери ещё сильнее подкосила первого, а теперь уже единственного сына нашего вдовца, так что мы смогли поговорить с ним лишь на третий день, и то в присутствии латинского слуги, без которого мальчик не чувствовал себя в безопасности. Разговоры с гостями, что посещали поместье в тот роковой вечер, не проливали свет на ситуацию. Нам только удалось выведать, что брак миссис Х и хозяина сего поместья был заключён в целях семейной выгоды. Впрочем, это Холмс определил сразу, сопоставив рассказ о совместном управлении лесопилками и возраст мужа покойной, который оказался едва ли младше её отца. Взирая на это, злоумышленникам не пришлось бы долго дожидаться наследства, вот только несмотря на явную мотивацию деловых партнеров, ничто не указывало на то, что миссис Х действительно была убита: никто из них не находился с ней в одной комнате на момент происшествия, а те гости, которых не оказалось за столом, имели железное алиби. Да и никто из этих людей не производил впечатления настолько жадных до денег и жестоких людей, чтобы пойти на убийство беременной женщины.       На четвёртый день Холмс уже склонен был признать смерть миссис Х несчастным случаем и сказал это нашему непосредственному клиенту, отцу усопшей. Когда тот вышел проводить нас, а латинский слуга подал мне мою трость, детектива что-то осенило, и, воскликнув «И всё-таки это убийство!», мой взвинченный друг поторопился посетить кабинет вдовца, заверив мистера Х, что сначала должен переговорить с его зятем. Там он пробыл недолго. Когда Холмс вернулся в парадную, на нём уже не было лица, глаза сверкали бессильной яростью, а тело сотрясалось от дрожи. Мистер Х смотрел на него с величайшей надеждой — несомненно, отчаявшийся отец видел Холмса святым, что укажет на истину, но этого не произошло. Сыщик извинился, сказал, что не может поведать ничего нового касательно дела, грубо ухватил меня под руку и поволок к экипажу, что ждал нас у входа, чтобы доставить к вокзалу. Я был крайне удивлён таким поведением и особенно обеспокоен состоянием моего друга, ведь некоторые из наших дел внушали неподдельный страх, но он никогда не отражался на его лице так, как в тот момент, а я не находил тому причины. Наш бедный клиент бежал за нами по аллее, задаваясь единственным вопросом: «Мистер Холмс, вы вдруг сказали, что это всё же убийство… Неужели и вправду смерть моей дочери не более, чем несчастный случай?» На что Холмс ответил раздражённо и крайне неоднозначно — он сказал, что больше не станет заниматься этим делом.       Даже когда мы остались наедине, а подслушать нас мог только кучер да лошади, я не смог допроситься у Холмса, что же произошло. Он обхватил себя дрожащими руками, будто в попытке сдержать свою панику, и прислонился лбом к окну, чтобы обдать прохладой гневно воспалившийся рассудок.       — Холмс? — деликатным тоном начал я, когда мы отъехали достаточно далеко от поместья. — Что произошло?       Друг посмотрел на меня невидящими глазами и попытался ответить изломанным голосом:       — Он сказал, что… — Холмс не смог продолжить, как только наши глаза встретились. — Не сейчас, Ватсон! — отрезал мой обеспокоенный друг и прикусил кулак, согнувшись пополам.       Сколько противоречивых чувств разрывало его в тот момент: это была борьба с самим собой, с чувством долга и собственным бессилием. Наблюдая за ним, я сам начал сильно переживать, видеть Холмса таким было выше моих сил, так что я пересел на его сторону и бережно приобнял за плечи, как вдруг он вздрогнул, резко выпрямился и осадил меня взглядом.       — Вернитесь на место, сейчас же!

***

      За время путешествия по железной дороге Холмс смог взять себя в руки и теперь походил на человека, принявшего решение, которое никогда бы не принял по собственной воле, отчего я не мог прочесть по его лицу ничего, кроме жертвенной отрешённости.       Когда мы вернулись домой, я налил ему стакан воды, хоть мой друг и нуждался в напитке покрепче. Мы заняли кресла друг напротив друга и некоторое время провели в молчании, прежде чем Холмс нашёл в себе достаточно сил, чтобы завести разговор.       — Я задал вопрос, который редко задаю своим клиентам, поскольку могу вычислить это самостоятельно, а в иной раз это просто не имеет значения. Я спросил мистера Х, любил ли он свою жену, и он ответил, что любил миссис Х хотя бы за то, что у него не было причин её ненавидеть.       Холмс выбивал пальцами беспорядочные ритмы, так я понял, что он всё ещё взволнован, и подал ему излюбленную трубку.       — Благодарю, — ответил он, раскуривая один из самых зловонных сортов табака.       Я же внимал каждому слову, но не смел торопить его.       — Затем мистер Х спросил меня, правда ли я обо всём догадался, на что я только сдержанно кивнул, осознавая всю деликатность и без того непростой ситуации.       — О чём же вы догадались? — не выдержал я и подался вперёд, предвкушая момент истины.       — О личности убийцы.       — Неужто сам мистер Х погубил свою жену? — посмел предположить я, опираясь на вопрос, который мой друг задал этому джентльмену.       — В некотором смысле.       — И какова причина? Неужели любовница? Но миссис Х была так молода и хороша собой, что мне трудно представить, кто мог быть лучшей партией для мужчины в годах, занимающего должность, которая и вовсе не оставляет времени для любовных похождений…       Холмс одарил меня тяжёлым взглядом и затянулся дымом.       — У мистера Х было достаточно времени для, как вы выразились, любовных похождений, если учесть, что ему для этого не приходилось покидать стен поместья. — Холмс откинулся в кресле и прикрыл глаза, как он часто делал, чтобы угомонить поток несдержанных мыслей. — И, отвечая на ваш вопрос, это сделал любовник.       Договорив, Холмс проникновенно взглянул на меня, ожидая увидеть то же смятение, что это обстоятельство вызвало у него самого, и я действительно был застигнут врасплох таким поворотом.       — Тот латинский слуга?       — Получается, вам тоже приходило это на ум.       Холмс печально улыбнулся, а его ответ заставил меня задуматься, узнают ли мужеложцы друг друга так же, как представители одной и той же профессии, ведь никаких очевидных доказательств особой связи между мистером Х и этим хрупким юношей я не наблюдал, но подозрение закралось в душу шестым чувством. Чем больше Холмс приоткрывал завесу над этим мрачным делом, тем менее понятным оно становилось для меня.       — Почему он сделал это? — постепенно подводил я к главному вопросу, ведь меня куда больше интересовало то, почему Холмс оставил убийцу безнаказанным.       — Разумеется, из ревности. Юноша появился в доме раньше, чем мистер Х женился на нашей жертве. Он стоически перенёс появление на свет первого ребёнка, потому как немолодой мистер Х нуждался в наследнике, и, похоже, даже искренне полюбил сына своего хозяина. Предполагалось, что после рождения первенца супруги больше не будут делить постель, а очевидным нарушением этой договорённости стала вторая беременность миссис Х.       Холмс говорил спокойно, но выглядел так, будто сдаётся мне на милость. Я не осмеливался задать ему главный вопрос, поскольку не был уверен, что до конца понимаю мотивы моего друга.       — Вы, Ватсон, вероятно, хотите узнать, почему же, в таком случае, я оставил убийцу безнаказанным?       Признаться, глядя на наш личный опыт, я предположил, что Холмс мог не иметь достаточно улик, чтобы вынести обвинение, но дела обстояли куда хуже.       — Мистер Х всё отрицал?       — Напротив, он подтвердил постельную связь со своим слугой, и сказал, что как бы ни презирал его за убийство своей беременной жены, как бы ни разочаровался в этом самом преданном и невинном создании, он не может отдать его под суд. Мистер Х взывал ко мне, умоляя не выдавать его любовника полиции, а отцу погибшей сообщить, что смерть его дочери была несчастным случаем, аргументируя свою просьбу тем, что случившегося не изменить, и что смерть его жены не принесла никому счастья, и более того, он поплатился за это своей любовью к юноше, на которого отныне не может смотреть без отвращения. Надо сказать, этот человек чувствует удивительную ответственность за, теперь уже, ненавистного ему любовника, а в случившемся винит только себя, потому не может позволить мне совершенно обоснованно обвинить в убийстве своего подопечного.       — Да уж, мрачного в этой истории оказалось даже больше, чем было заявлено изначально, но, Холмс, зная вас, я не могу поверить в то, что вы поддались его уговорам.       — Вы совершенно правы, мой дорогой друг, ранее мне случалось оказывать помощь в избегании судебных разбирательств лицам, чьи преступные действия казались мне морально оправданными, но здесь мы имеем дело с жестоким, можно даже сказать, двойным убийством…       — Так поделитесь же со мной причиной, что не позволила вам призвать убийцу к ответственности, — как можно мягче спросил я, понижая голос вплоть до шёпота, ведь, не имея представления о том, что заставило моего друга молчать, я видел, насколько тяжко переносит он это молчание.       — Когда мольбы мистера Х не возымели должного эффекта, он перешёл к угрозам.       — Вы меня пугаете, не томите же!       — Он сказал, что в случае, если я открою нашему клиенту правду, то, как только мы проводим латинского юношу отбывать пожизненное заключение «за умышленное убийство», он сам отправится на каторгу за «грубую непристойность с лицом мужского пола», только в нашей с вами компании.       Тщательно обдумав эти провокативные слова, я сам покрылся ледяной испариной, но, не присутствуя при разговоре лично, не мог поддаться такой панике, в которую впал мой друг. Трезвость суждений позволила мне опротестовать подобные заявления.       — Простите, Холмс, я не стоял тогда рядом с вами, так что мне не довелось испытать то волнение, что, несомненно, пробрало вас после этой угрозы, но ведь мистер Х совершенно точно не смог бы предоставить доказательств нашей с вами идентичной связи, более того, суд счёл бы эту клевету низкой попыткой мести за раскрытую вами тайну.       Холмс вдруг рассмеялся так неестественно и громко, что я даже подумал, не вселился ли в него кто иной.       — В этом-то вся соль этой мрачной истории, Ватсон. Вы знаете эту сторону моего характера, которая позволяет мне думать, что если мне известен какой-то факт, то он непременно должен быть очевиден для всех остальных. Так что, когда мистер Х озвучил свою угрозу, я нечаянно подтвердил его подозрения своим красноречивым молчанием.

***

      Я не стану расписывать здесь, насколько тяжело мой милый Холмс переживал эту трагедию, потому как не могу сделать этого, не унизив его достоинства. Скажу только, что одна наука давалась ему с великим трудом, и имя этой науке — философия. Разум склонял Холмса к учениям Ницше, вот только «философия» — наука о душе, а душа моего друга была склонна впадать в крайности, не выдерживая бремени ответственности за весь мир, что он несправедливо взгромождал на свои плечи, ведомый, отрицаемой им самим, сущностью героя. Если бы я, наблюдая за его задумчивым взглядом во время, когда он не занимал себя ни чем иным, кроме как неподвижным размышлением, осмелился сказать, что Холмс «философствует», он тут же опротестовал бы мои слова, назвав подобный поток мыслей бесполезным использованием разума, однако именно это он и делал.       Исход того рокового дела сам по себе предполагал окончание нашей запретной связи, хоть это решение и не было озвучено. Я постараюсь как можно сдержанней высказаться о том, как проходил через это я сам, ведь главная порция урона всё же досталась Холмсу. С каждым днём мне становилось всё труднее его понимать, ведь для того, чтобы хоть сколько-нибудь постичь этого необыкновенного человека, мне необходимо было прикасаться к нему. Точнее будет сказать, что я больше чувствовал его, нежели понимал, но ведь моя над ним власть имела место только на территории чувств, и только их проявлением я мог успокоить Холмса и попытаться защитить его от него самого. Признаться, тогда ещё я таил надежду, что со временем он оттает и не станет меня отталкивать. Увы и ах!       Как-то раз, когда Холмс топил свою тоску в жалобном плаче скрипки, а потом вдруг замер у окна в глубокой задумчивости, от которой даже сам не заметил, что перестал играть, я не выдержал, подошёл к нему сзади и прильнул к его напряжённой спине, обвивая руками тонкий, но сильный торс. Он замер, не говоря ни слова, и тогда я забрал из его рук скрипку, отложил её в сторону и, развернув к себе многострадального друга, заключил его в осторожные объятия. Я решил избегать резких движений, потому как не знал, чем может обернуться этот мой порыв, так что я заботливо гладил его по плечам и спине, пока Холмс стоял неподвижно, изображая каменный памятник самому себе. Он не оттолкнул меня, и я радовался одному только этому. Когда я почувствовал трепет в ответ на мои прикосновения, большего счастья не мог себе даже представить. Я легонько коснулся губами этой возмутительно длинной шеи, и она тут же словно покрылась гусиной кожей в ответ на эту незатейливую ласку, но стоило мне только выпустить язык, что как змей извивался вокруг его адамова яблока, как Холмс вымученно застонал.       — Пожалуйста, не надо…       Я понимал, что он не может противиться мне, но боль, отразившаяся в широко распахнутых глазах, заставила меня почувствовать себя настоящим насильником.       Отголоски того проклятого случая доносились до нас письмами его участников. Месяц спустя мы получили два письма, — видимо, людям по ту сторону так же потребовалось время для раздумий, — одно из которых я уничтожил, не передавая Холмсу. Оно было написано нашим клиентом, отцом усопшей, и я уберёг моего бедного друга от его прочтения, ибо содержание этого послания обвиняло его в непорядочности, некомпетентности, фальшивой славе, обретённой Холмсом якобы исключительно благодаря выдумкам в моих рассказах, а также в непомерной жестокости, которую проявил сыщик, так грубо и резко отказав ему в помощи, после того, как дал надежду на раскрытие убийства.       Второе письмо было написано самим убийцей. Латинский юноша не дружил с грамотой, так что я позволю себе передать смысл послания, переписав его более понятным языком.

§

      Я знаю, какую наглость проявляю, осмелившись написать Вам, мистер Холмс. Я также не смею выражать свою благодарность, поскольку знаю, что Вы сжалились надо мной только из-за угрозы мистера Х, за что приношу свои глубочайшие извинения. Я бы нисколько не обиделся, если бы Вы передали меня полиции, ведь прекрасно осознаю, какое тяжкое преступление я совершил. Хочу только раскрыться перед Вами полностью, потому как Вы превратно истолковали мои мотивы, хоть и были близки. Я столкнул миссис Х с лестницы не из ревности, а, прежде всего, как это ни странно прозвучит, я думал о ребёнке. Не о том, что погиб внутри жены моего господина, а о том, которого она произвела на свет пять лет назад, и с которым Вы имели честь говорить, пребывая у нас в гостях. Видите ли, Х — довольно болезненный ребёнок, но если бы Вы только знали, какой внутренней силой наделён этот мальчик. Единственное, что заставляло его изо дня в день бороться за жизнь — осознание того, что он является единственным ребёнком своего отца, так что мой бедный мальчик отчаянно сражался с болезнью, чтобы достойно нести эту ответственность. Узнав о втором ребёнке, которого ожидала его мать, мальчик почувствовал, что ему готовят замену, и начал сдаваться. В вечер, когда я совершил то преступление, он едва не отдал Богу душу, что и толкнуло меня на этот отчаянный шаг. Отцовские чувства мне неизвестны, но смело могу заявить, что люблю этого мальчика как младшего брата, так что я не смог слушать, как говорила тогда с ним миссис Х, когда покинула гостей, чтобы проверить своего первенца. Она буквально прощалась с ним, разрешала ему умереть! Я тогда непрерывно дежурил у его кровати, и вышел следом за ней, чтобы заставить эту женщину саму проститься с жизнью. Если хотите знать, маленький Х пошёл на поправку, а смерть матери сделала его только сильнее.       Что касается нашей общей тайны, если это беспокоит Вас, хочу сказать, что смерть миссис Х не сделала наши с господином отношения счастливыми. Он отрёкся от меня и оставил в поместье только из-за того, что его сын ко мне слишком привязан. Я пишу об этом, чтобы облегчить муки Вашей совести, ведь, сохраняя молчание, Вы становитесь соучастником моего преступления. Прошу, поймите, если бы Вы отдали нас под суд, мой маленький мужественный Х лишился бы всех близких, вследствие чего на нашей совести оказалась бы ещё одна смерть. Потому, уверяю Вас, что Вы поступили правильно, а меня в своё время осудит Господь.       Я увидел в письме этого юноши спасение для своего несчастного друга, который буквально дожирал себя изнутри. Я зачитал ему данное послание, но чуда не произошло. Холмс только скептически изогнул бровь и вынес свой беспощадный вердикт.       — И чего вы хотели добиться, Ватсон, читая мне это письмо? Мотивы этого молодого человека не смывают крови с его рук, а я всё ещё скрываю от полиции и от убитого горем отца двойное убийство…       — Но как же, Холмс? Подумайте о маленьком мальчике, которого вы спасли своим молчанием.       — О, прошу вас! Неужели вы принимаете слова этого наивного юнца за чистую монету? Напомню, что латинский слуга вырос в местности далёкой от цивилизованного мира, так что нельзя противопоставлять его верования медицине. В конце концов, вы же доктор! Что вы можете сказать о шансах на жизнь сына мистера Х?       — Его шансы такие же, как у всякого, кто ходит под Богом. В любом случае врачи были бы бессильны перед лицом новых потрясений.       — Он пережил смерть матери, неужто не справился бы с рождением брата или сестры?       — Как знать. Со слов слуги получается, что мальчик борется за жизнь из чувства долга перед отцом…       — Хватит лечить меня пустыми сантиментами, Ватсон! Они и так принесли мне достаточно бед.       Его слова задели меня до глубины души. Ведь Холмс попал в такое скверное положение из-за меня. Я нёс ответственность только перед ним, в то время, как Холмс отвечал сразу перед участниками преступления, перед самой жертвой, её нерождённым ребёнком и несчастным отцом. Я пойму, если это заставило его сожалеть обо всём, что между нами было, сколько боли это не причинило бы мне самому. Так что если он до конца жизни будет терзать себя чувством вины, то я намерен избавить его от этого, и способ, которым этого можно добиться, кажется мне менее жестоким, чем то, что Холмс творит с самим собой.       — Я не могу больше смотреть, как вы истязаете себя. У нас появился прекрасный шанс всё исправить, я держу его прямо в руках. — Я продемонстрировал ему письмо с обеих сторон. — Это письменное признание в убийстве, и мы можем предоставить его полиции в качестве доказательства.       — Замолчите!       — Что касается наших судеб, то пара лет каторги с лихвой искупят грех, которому мы так бесстыдно предавались.       Услышав эти слова, Холмс изменился в лице, и я не в силах был трактовать это его выражение, так как давно потерялся в оттенках боли, что перманентно переливались в его облике.       — Вы вправду так считаете?       — Да, я думаю, мы можем так поступить, если это принесёт вам покой.       — Нет, Ватсон, вы действительно считаете нашу любовь грехом, который необходимо искупить?       — Я считаю нашу любовь даром, а разделённую с вами постель — единственным раем, в который мне позволено попасть, но, право же, для вас всё обернулось настоящим проклятием, так что я намерен это исправить единственным возможным способом.       Холмс резко сорвался с места и вырвал у меня письмо, разорвал его и бросил в камин, после чего опустился на пол у моего кресла и сжал мою руку.       — Послушайте, Ватсон, я искренне сожалею, что заставил вас думать, будто сожалею о нашей связи. И я корю себя не за то, что храню тёмную тайну двойного убийства, ведь я такой же человек, посему не считаю себя вправе судить кого-либо. Дело в том, что чувства мне даются так же плохо, как хорошо поддаётся мне работа разума, и в вечной погоне за правдой я так и не научился врать. Я прошу прощения за все те предостережения, которыми изматывал вас, чтобы сохранить нашу тайну, ведь я изначально понимал, что если и случатся какие-то упущения, виноват в них буду именно я. Я не могу скрывать то, что ощущаю так остро и сильно, и этим я навлёк на вас опасность.       А ведь и правда, Шерлок Холмс совершенно не умел врать — не потому, что ему не хватало хитрости, а лишь оттого, что ложь была чужда его прекрасной натуре. Он мог утаить правду, смещая акценты так, чтобы суть оставалась в тени, мой дорогой друг мог выложить всё подчистую, преподнести правду в форме загадки, которую не под силу решить пресному уму, но не лгал Холмс никогда.       — Пожалуйста, прекратите. Теперь всё позади, впредь мы будем более осторожны. В конце концов, ничто не повторяется дважды, так что вряд ли нам доведётся работать над случаем, подобным этому.       — Вот именно, мой милый мальчик, ничто не повторяется дважды. В следующий раз нам не посчастливится выйти сухими из воды, а я не могу допустить даже мысли, чтобы с вами что-то случилось. Вы навсегда останетесь для меня единственным любовником, я также надеюсь сохранить вашу дружбу, но в первую очередь я нуждаюсь в вас как человек в человеке, я не могу лишиться вас из-за нашей страсти, потому настаиваю на прекращении такого взаимодействия. Лучше любовникам убить любовь, пока она не погубила их самих. Вы со мной согласны, Ватсон?       Я только грустно улыбнулся Холмсу и запустил руку в любимые тёмные локоны.       — Мой бедный наивный мальчик, вы действительно так плохо разбираетесь в чувствах, что считаете, будто любовь можно уничтожить?       — Нет, но её можно запереть как убийцу. Поверьте мне, Ватсон, я уже держал свою под замком пять долгих лет.       — Следовательно, свою я должен не замечать, как делал это пять долгих лет?       Таким образом мы обменялись самыми печальными признаниями, какими только могли ужалить друг друга в тот фатальный момент.

***

      Я совру, если скажу, что это решение было обоюдным, ведь меньше всего на свете я хотел бы лишиться его близости, того единственного средства, при помощи которого я мог полностью высвободить те чувства, которые он во мне вызывал, но я обязан был пойти на это ради него. Познав любовь, Шерлок Холмс уронил свой щит и оказался безоружным перед всем жестоким миром, в условиях которого такая любовь не имела права на существование. Всё это было для него слишком. Пребывая в глубочайшем отчаянии, я даже был склонен верить, что Создатель даёт одной рукой, а другой забирает, иначе как объяснить то, что Холмс с лёгкостью справлялся с самыми трудными задачами, что разбивались о его мощный разум, и так трудно он переживал любое чувство, хорошее или плохое, что нашло пристанище в его слишком хрупкой душе? Подобно алхимику, что превращает воду в вино, Шерлок Холмс мог обратить самое доброе побуждение в источник боли.       Мы смирились с такой участью в уме, но тела наши протестовали против этого жестокого решения каждым нервным окончанием. Мы ничего не могли поделать и срывались друг на друга из-за каждой глупой мелочи. Я срывал голос, а Холмс — струны, и никто из нас не хотел заканчивать ссору на плохой ноте, так что каждый раз мы ощущали потребность извиниться всем телом. Но нельзя, нельзя…       Когда терпеть стало невмоготу, а рецидив оставался непозволительным, я предложил Холмсу пожить раздельно некоторое время, под тем предлогом, что один из нас отправится в недалёкое путешествие. Как яро он противился этому предложению! А хуже всего было его объяснение, мол, за время расставания он истоскуется до такой степени, что просто не сможет держать себя в руках. Можете ли вы представить себе более изощрённую пытку, чем постоянно находиться рядом с тем, кого любишь больше, чем самого себя, и знать, что твоё чувство взаимно, помнить все ласки и стоны, мечтать о близости желанного тела, чьё тепло ещё тлеет на руках и стынет на кончиках пальцев, и понимать, что всё это ушло безвозвратно?       Обделённый его вниманием, я с каждым днём всё больше поддавался унынию, ощущая себя никому ненужным хромым человеком. Это искусило меня, и мне даже не стыдно в этом признаться, попробовать излюбленный Холмсом пяти семипроцентный раствор. Сказать по правде, чувство вызванное им, непередаваемо. Кокаин белым мягким туманом обволакивал те участки памяти, о которых хотелось забыть, заставлял концентрироваться на лучших ощущениях, а моё тело словно парило над землёй невесомым призраком. Разумеется, Холмс прознал о моём наркотическом опыте, и ему, кажется, даже понравилось, что я снизошёл до той порочной душевной анестезии, которой не брезговал он сам.       — И как вам понравился кокаин, Ватсон?       — Он так же сладок и в то же время отвратителен, как всякая ложь самому себе.       Я видел, что он не справляется с той жестокой задачей, которую сам перед нами поставил, да и я держался только потому, что делал это ради него. И тогда Холмс решил стать прежним, каким был до нас. Мой глупый мальчик не знал, что однажды познав любовь, человек меняется необратимо. В своих попытках он выглядел таким беспомощным и нелепым, каким был бы подснежник, если бы стремился укрыться под коркой льда, сквозь который так старательно пробивал себе путь на свет. Если бы кто-нибудь только знал, с каким тоскливым умилением я наблюдал за его попытками.       И снова вышло так, что я недооценил великого Шерлока Холмса. Ему удалось. Судьба сжалилась над его бесконечными попытками и послала ряд резонансных дел, коими он накормил свой беспокойный разум досыта. Холмс предоставил мозгу исполнять функции души, потому был счастлив. Он попытался помочь и мне. В каждом из этих спасительных расследований — я не скажу, как называются рассказы, чтобы тень нашего личного дела не помешала вам воспринимать их, — вы можете встретить неоднократное упоминание того, что Холмс — машина, что ему чужды всякие сантименты, и что живёт он одним лишь только разумом. Он повторял это неоднократно, чтобы исправить в моём сознании свой образ на малопривлекательный, и я стал подыгрывать ему, цитируя это в своих рассказах. Поначалу, я прописывал это в прямой речи, но, чтобы убедить Холмса в том, что я верю в его, опять же, неубедительную ложь, я подавал это как собственные размышления. И самое смешное в нашей маленькой игре то, что я обыграл Холмса, ведь он верил, будто верю я.       Боже, Шерлок, ну как я могу считать тебя машиной, после того, что между нами было? Право, ты не видел себя в моменты высшего откровения, иначе устыдился бы сейчас абсурду того, что пытаешься мне внушить.       А потом всё стерпелось. Холмс больше не изводил себя, а снова с головой ушёл в разборки с преступным элементом, и как его доктор, друг и любовник напарник, я оценил его состояние как удовлетворительное, отчего стало легче и мне. Дружба, к которой мы так старательно пытались себя приучить, вновь ожила и согрела своим теплом наши безумные отношения. Счастьем больше не пахло, но мне хватало и стойкого аромата уюта. Так всё шло вплоть до дела, известного вам по рассказу «Знак четырех».