Личное дело

***

      Ветер от пронёсшегося мимо поезда шаловливо вздувал поля шляпы моей прекрасной жены.       — Как это замечательно, что мы можем отправиться в это путешествие, Джеймс! — Мэри согрела меня светом своей улыбки.       Мы добрались до нужного нам перрона, и я поставил багаж на скамью.       — Так и должно быть. — Я вернул ей улыбку.       Подарок Холмса затронул Мэри до глубины души. В самом искреннем порыве моя дорогая супруга крайне несдержанно сетовала на то, что не успевает поблагодарить его при личной встрече до нашего отъезда. Наделённая поистине женской проницательностью, Мэри заметила, что мне нечего на это ответить, а разговоры о Шерлоке Холмсе омрачают моё настроение, так что больше она не обмолвилась о нём и словом. Наш поезд должен был прибыть с минуты на минуту, и Мэри стала волноваться, как случается со всяким, кто путешествует крайне редко. Я же был привычен к поездам и вокзалам, потому как мы с Холмсом часто оказывались на них. Но об этом не стоит.       — Да это же… — Ясные глаза моей супруги широко распахнулись, а взгляд её устремился туда, откуда мы только что пришли. — Мистер Холмс! — радостно вскрикнула она и помахала изящной рукой в белой перчатке.       Это взволновало меня так, что я не сразу смог обернуться. Я не ожидал увидеть его так скоро после вчерашнего инцидента, а теперь и вовсе надеялся на то, что Мэри обозналась, иначе зачем ему быть здесь?       Приблизившись к нам, Холмс встал напротив Мэри, приветственно кивнул и сложил руки за спиной. Наверное, Мэри хотелось бы обнять его или хотя бы пожать руку, чтобы выразить всю свою благодарность и наилучшее расположение, но позиция Холмса не оставила места для таких жестов, так что Мэри могла выразить свои чувства только посредством слов.       — Как я рада вас видеть, мистер Холмс! Отчего же вы не присутствовали на нашей свадьбе? — В её голосе не было и намёка на укор, только волнение, охватившее её в ожидании истории о каком-нибудь печальном убийстве.       — Видите ли, я не чту никаких праздников и едва ли могу отличить свадьбу от похорон. И вам, и мне было бы неловко, если я вдруг перепутал бы речь.       Это была лишь призрачная тень его шутливой манеры, но Мэри приняла эту игру. Полагаю, ей показалось, будто он старается уберечь её от жестокой правды, что скрывается за истинной причиной. Если так, то моя жена недалеко ушла от истины. Я смотрел на Холмса с замиранием сердца, пытаясь понять, что заставило его прийти проводить нас. Так он даёт понять, что не злится на меня, или это всё ради спокойствия ни в чём неповинной Мэри?       — Надеюсь, всё разрешилось благополучно, как и остальные ваши дела. Мистер Холмс, а вы бывали в Торки? — с искренним любопытством справилась она о нашем курорте. Теперь она по праву считала моего друга экспертом во всех вопросах.       — Мне приходилось навещать там брата, чтобы передать ему одну важную вещь, ради которой он, однако, не пожелал сам вернуться в Лондон. Английская Ривьера — вполне подходящее место для ленивого отдыха, так что меня этот курорт не задержал дольше, чем на два дня. Но вы сможете найти себе увлекательное занятие, чтобы наслаждаться его морскими видами дольше.       Поддерживая вежливую беседу с моей женой, он ни разу не взглянул в мою сторону. Внешне Холмс казался непроницаемым, но, боже, я обнаружил, что снова могу чувствовать его. Мне не хватит мастерства, чтобы описать энергию, что он источал в тот момент. Если бы это ощущение было звуком, то походило бы на голос певца, что старается дотянуть свою песнь изрезанным горлом; если бы это было картиной — на ней воплотились бы мелкие брызги крови на пыльном полу, собранные в круг света, что пробивается сквозь разбитое окно. Это жуткое ощущение встревожило меня, и я уже хотел было обратиться к другу, как слова мои утонули в гудке приближающегося поезда. Я не слишком бы удивился, узнав, что Холмс это рассчитал. Занавески белыми флагами выпорхнули из открытых в вагонах окон. Торможение колёс разлилось по перрону жалобным визгом.       Я вошёл в назначенный вагон вместе с багажом, затем подал руку Мэри, которая задержалась, чтобы проститься с Холмсом. В то время, как Мэри, вложив свою руку в мою, а второй придерживая платье, поднималась ко мне, я заглянул через её плечо и напоролся на ожесточённый взгляд Холмса, моего Шерлока… В его глазах, точно в двух полупрозрачных колбах, боль вступила в реакцию с одержимостью, и я получил чистейший продукт ненависти. Никогда и ни у кого мне не приходилось видеть такого ядовитого, ненавидящего взгляда, и никогда я не мог представить, что встречу его в родных глазах, направленных на меня. Мой испуг оказался лишь инстинктом, и когда боль жирной змеёй протолкнулась сквозь горло и сложилась тугими кольцами глубоко внутри, я смог за него порадоваться. Не скажу, что считал себя достойным этой ненависти, — среди нас нет виноватых, мы просто те, кому не суждено, но судьба слишком эфемерна и недоказуема, чтобы можно было её ненавидеть. Я верил, что, направив свою ненависть на меня, Шерлок обретёт свободу и облегчение.       Люди суетливо носились по перрону, но каждый обходил его стороной, избегая линии огня, что Холмс проложил ко мне испепеляющим взглядом. Вагон покачнулся, поезд тронулся, и я успел послать Холмсу горькую улыбку до того, как портер захлопнул дверь.       — Всё в порядке?       Голос Мэри звучал слишком деликатно, чтобы я мог разобрать, понимание это было или беспокойство.       — Я знаю, между тобой и твоим другом произошла какая-то ссора, но не может быть, чтобы вы не помирились. Вы двое — самые прекрасные люди, которых я когда-либо встречала. — Она взяла меня под руку и склонила голову к моему плечу. — Вы непременно воссоединитесь.       — Непременно, Мэри, непременно…       

***

      Я мог бы сказать, что наше свадебное путешествие удалось, если бы оно не тянулось так долго. Приятный морской климат, атмосфера безмятежности и беззаботного времяпровождения бывает полезна всякому человеку, но непременно приводит к скуке, если длится целый месяц. Последняя неделя нашего с Мэри отдыха была спасена только наслаждением обществом друг друга. Я был несказанно рад нашему возвращению домой, где я мог принести пользу, занимаясь чисто семейными интересами и возобновлением частной практики. Я чувствовал, что моя жизнь наладилась, так что большую часть времени пребывал в спокойном настроении, но случались ночи, когда я подолгу не мог уснуть, и ожидал, по старой не изжившей себя привычке, услышать колыбельную в исполнении скрипки. В то время я практически не думал о своём друге. Образ Холмса рассыпался в моей памяти на тысячи мелких частиц, которые, однако, слишком сильно привлекали моё внимание, стоило мне заметить их в ком-то ином. Быть может, я просто не мог признаться себе, что боюсь вновь встретиться с тем ненавидящим взглядом, которым он проводил меня.       Я долго избегал нашей встречи, но так не могло продолжаться вечно, и однажды вечером, возвращаясь от пациента, я очутился на Бейкер-стрит. Мои страхи и предубеждения раскололись острым желанием увидеть Холмса.       К моему великому облегчению, он тоже был рад встрече со мной. Тогда же мы приступили к работе над делом, известным вам по рассказу «Скандал в Богемии», и, как вы помните, дело это кончилось расстройством изобретательных планов Шерлока Холмса одной лишь женской проницательностью.       — Фотография, — промолвил я, как только наш экипаж разминулся с каретой богемского короля.       Холмс вопросительно изогнул бровь, а взгляд его остался изучать изображение мисс Адлер.       — Странную плату вы запросили за это дело.        Холмс не удостоил меня ответом. Потревоженный неудобством, что причиняло мне это молчание, я машинально принялся поправлять одежду.       И даже очутившись дома, на Бейкер-стрит, мой друг не сделался привычно разговорчивым. Он со всем удобством расположился в кресле и, когда излюбленная трубка затесалась между плотно сомкнутых губ, вновь сосредоточил всё своё внимание на фотографии. На нём всё ещё была ряса священнослужителя, которую он надел повторно, ради пущего эффекта, и должен признать, в окружении привычной гостиной, да ещё и с трубкой во рту, он выглядел несколько комично в этом одеянии. Я же почувствовал себя незваным гостем в доме, где проживал ещё не так давно, но не мог заставить себя уйти. Вместо этого я отыскал в архиве папку с именем хитрой клиентки и протянул её Холмсу.       — Полагаю, вы хотите дополнить архив.       Я кивнул на фотографию, но Холмс только перевернул её, скрыв от меня изображение Той Женщины.       — Нет, Ватсон, это для моего личного архива.       Его заявление несколько обескуражило меня.       — Помнится мне, что когда я впервые упомянул, как очаровательна моя Мэри, вы сказали, что не заметили этого, потому как каждый клиент для вас — это некое данное. Ещё вы уверяли, что не делаете исключений, потому как они опровергают правило.       — Всё верно, но Эта Женщина действительно опровергла правило. Она затмевает и далеко превосходит всех представительниц своего пола.       — Она воистину покорила вас!       — На свой манер.       Что ж, это было странно, непривычно, и подобного я совершенно не мог ожидать. Холмс предстал предо мной в новом свете, и это перечёркивало половину того, что я о нём знал. Обустраивая свою семейную жизнь, я часто задумывался о том, какие перемены происходят с человеком на протяжении всего жизненного пути. А также о том, что Холмсу подобные перемены неизвестны, что периоды его жизни отличаются только накопленными данными, а сам он не склонен к каким-либо изменениям. Его душа, словно фарфоровая статуэтка, имелась только для красоты и не предназначалась для практического применения. При сложившихся ныне обстоятельствах в мою голову закрались ревностные мысли: неужели всё, что происходило между нами, действительно было не более, чем затмением рассудка, и Холмс, несмотря на всю свою необыкновенность, тоже может однажды зажить такой жизнью, какой живу теперь я сам? Вопреки моим смешанным чувствам, трезвый рассудок решил, что это было бы великолепным разрешением всех наших трудностей и избавило бы меня от беспокойства по поводу его одиночества.       — Что же, я могу поздравить вас с тем, что вы, Холмс, всё-таки нашли тот тип женщин, к которым питаете… м-м, интерес?       — От вас я никогда бы не принял таких «поздравлений»! — резко ответил он, выплюнув последнее слово, будто лимонную косточку.       Холмс сделался таким взъерошенным, будто я нанёс ему жесточайшее оскорбление. Он взметнулся и удалился к себе, оставив меня в полной растерянности. По звуку льющейся воды, что доносился из его спальни, я понял, что Холмс набирает ванну. Правила приличия настаивали на том, чтобы я остался в гостиной, если мне вообще не стоило уйти, но жажда правды привела меня в комнату друга.       — И всё же, Холмс? Вы не ответили на мой вопрос.       — Лишь потому, что терпеть не могу повторяться!       Он медленно закипал, мечась по комнате в поиске нужных ему купальных принадлежностей, и я вскипел вместе с ним.       — Вы сказали, что Эта Женщина опровергла правило, — попытался припомнить я, однако это не дало мне никакого внятного разъяснения.       — А ещё я говорил, что не делаю исключений.       — Сжальтесь, Холмс, вы столько всего говорили, что мне не упомнить!       — О, Ватсон, вы бы услышали, если бы не затыкали мне рот каждый раз, когда я озвучивал это.       Он произнёс эти слова как нечто сокровенное, и меня озарило понимание. Ведь я никогда не затыкал ему рот, кроме тех случаев, когда с его губ срывались звуки, которые я не мог позволить услышать никому, кроме меня. О!       — И это значит?..       — Лучший способ узнать то, что именно вас интересует, заключается в правильной постановке вопроса, — съехидничал мой друг.       — Я бы предпочёл, чтобы вы сказали всё сами.       Один из способов, при помощи которого мой смышлёный собеседник оберегал себя от откровенных разговоров, состоял в юридической точности его ответов. Таким образом я мог услышать от него только скупую формальную правду, не отображающую всей полноты фактов.       — Нет, вы просто убиваете меня!       Жестяная ванна уже наполнилась до краёв, и Холмс стал раздеваться, нисколько меня не стесняясь.       — Что вы хотите от меня услышать? Что я предпочитаю хрупким женским плечам широкие и мускулистые?       Он сдирал с себя рясу священника с таким остервенением, будто она опаляла его кожу, причиняя адские муки.       — Что нежности предпочитаю выносливость?       Закончив раздеваться Холмс, ссутулившись, юркнул в ванну, словно карлик, что залазит в бочку на рыночной площади, чтобы избежать насмешек толпы.       — Что я мужеложец, содомит, гомосексуалист или, скажем ещё современнее,* урнинг и извращенец?       Он схватил мочалку и принялся так яростно и грубо тереть свою кожу, словно намеревался содрать её.       — И что это, доктор Ватсон, болезнь неизлечимая?       От его проникновенного голоса и вызова во взгляде, который он бросил медицине в моём лице, мне сделалось по-настоящему дурно. Удушающий пар, что исходил от горячей воды, только усугубил моё состояние, так что мне пришлось присесть на край ванны, чтобы удержать шаткое равновесие.       — Холмс, успокойтесь.       Я накрыл его руку своей и отобрал мочалку, которая из-за жёстких манипуляций оставила яркие алеющие пятна на его предплечьях.       — Вам, конечно, удалось, излечиться.       Эти слова он произнёс с восторженным уважением, что заставило меня поёжиться. Слышать его безумную речь и видеть моего бедного друга таким уязвлённым становилось невыносимо, но я должен был дать ему высказаться, чтобы понять весь масштаб катастрофы. Он продолжил:       — Я считаю, это объясняется тем, что ваши действия в свя́зи со мной не отличались от того, что вы обычно делаете в постели с женщиной, — на этих словах он на мгновение приобрёл свой обычный вид знатока, рассуждающего о постороннем для него явлении. Но в следующее мгновение Холмс снова предстал предо мной измученной жертвой этих сомнительных истин. — А вот я, увы, безнадёжен.       — Шерлок…       Он уже не слышал меня. Уставился безумными глазами в мыльную воду и перешёл на шёпот исповеди.       — Я искалечен природой, и, что хуже всего, теперь мне об этом известно. Раньше болезнь находилась в инкубационном периоде, я не знал о её существовании, пока она не проявила себя. Теперь же я словно прокажённый. Мне ненавистно моё предательское тело. Я — чёртово исключение из правил. Неправильный, противоестественный, искажённый по самой своей сути. Я чувствую, будто в меньшей степени стал человеком.       — Как вы можете говорить такое? Одумайтесь, кто, как не вы, достоин называться человеком, возвышая наш вид своей уникальной личностью? — Я потряс его за плечи, но он только рассмеялся. — Вы нисколько не больны, не смейте так говорить!       — О, это очень коварная болезнь, что притворяется естественной потребностью и приносит муки одним только требованием удовлетворения. — Холмс откинулся на возвышенный край сидячей ванны, безумный блеск иссяк в его глазах, и они словно остекленели. — Тело при этом сохраняет своё здоровье, но разум отравляется бесповоротно, и я уже не могу на него положиться.       — Раньше я не замечал за вами подобных мыслей.       Его лихорадочная исповедь причиняла мне боль. Никогда Холмс не говорил так открыто, и потому я просто обязан был понять, что так сильно расшатало эту крепкую психику.       — Потому что я был слеп! — воскликнул Холмс и вновь принял попытку осмеять себя этим жутким смешком. — Как оказалось, неведение также естественно для моего аномального отклонения.       Отчаяние сдавило мне грудь. Я не мог больше слушать, как человек, вызывающий во мне искреннее восхищение и благоговение, говорит о себе как о заразе, и свято веря в это, отрекается от самого себя. Его обычно изящное и грациозное тело ссутулилось и сгорбилось, укрываясь в тесной ванне, острые колени плотно прижались к груди, а голова спряталась в плечах от мнимого уродства.       — Что сделало вас таким?!       Я сорвался на крик, вскочил на ноги и навис над ним, ухватившись рукой за его повлажневший от пара затылок. Холмс резко извернулся от этого прикосновения, словно бы мог заразить меня. Вода хлынула на пол от его резких движений.       — Чем вы слушали, Ватсон? — рявкнул он. — Ничто не сделало меня таким, я был порочным изначально!       Он превратно истолковал мой вопрос, что только усугубило его состояние. И в то же время стало апогеем этого надрыва, поскольку Холмс плотно прищурил глаза, и я смог увидеть, как из них брызнули слёзы, вопреки его попытке сдержать их.       — Что заставило вас поверить в это? — выкрикнул я с ещё большим отчаянием, чувствуя, что и сам нахожусь не так далеко от потери рассудка.       — Вы, мой дорогой друг.       Не знаю, что добило меня больше, его слова или благодарная улыбка, что сопровождала их.       — Вы были честны со мной, и эта честность вывела меня из заблуждений.       — Как? — едва слышно выдохнул я, повергнутый этим утверждением в самую бездну. Нет большей кары, чем видеть перед собой сломленное любимое существо, и понимать, что причиной тому ты сам.       — С вами, Ватсон, мне было настолько хорошо, что происходящее казалось самой правильной вещью из всего, что мне довелось испытать. — На какую-то долю секунды его глаза мечтательно заблестели, но тут же в них снова поселился мрак. — Все эти проявления чувств были слишком иррациональными, чтобы я мог дать им точное определение. В то же время они дарили мне так много тепла и света, что я даже поверил, будто это было… — Холмс запнулся, слово оказалось для него слишком тяжёлым и ненавистным. — …любовью.       — И что заставило вас усомниться в этом? — с возмущением выпалил я, потому как этот блаженный мудрец посягал на святую истину.       — Женитьба излечила вас. Когда вы пришли, чтобы проститься со мной, я, к своему глубочайшему стыду и сожалению, вновь попытался вас замарать.       Границы моего терпения расползлись по швам, я опустился на колени перед ванной, что стала ему убежищем, и взмолился скулящим голосом:       — Боже, Холмс, вы в своём уме, слышите ли вы себя?       — Выслушайте вы меня, Ватсон, потому как я хочу похвалить вас за вашу правоту.       О нет, лучше бы он сохранил выражение безумия на своём бледном лице, потому что сейчас я видел на нём твёрдую убеждённость в его собственных словах, а это и было настоящим признаком лишения рассудка.       — Если бы вы, в момент моих грязных домогательств…       — Холмс! — прикрикнул на него я, не выдержав словесной пощёчины.       — Нужно называть вещи своими именами. Так вот, если бы вы в тот момент просто меня оттолкнули, я бы так ничего и не понял, а просто бы злился на вас. Вы поступили мудро, молча вытерпев мои посягательства, потому что когда вы не ответили на них, я почувствовал, что мои действия вам омерзительны…       Казалось, прозвучи ещё хоть слово, и я готов был утопить его в этой ванне, чтобы не мучился сам и меня не изводил.       — …и тогда я задумался о их природе.       Судя по приоткрытому рту, Холмс намеревался и дальше продолжать свою безумную тираду, но, встретившись со мной глазами, замолчал.       — Я не ответил вам тогда из-за клятвы верности, которой связан со своей женой.       — С любимой женой.       Эта его поправка была правдива, и я не мог опровергнуть её. Я виноват перед ним также в том, что тогда был с ним холоден и действительно не ощутил отклика на его близость. Тогда я был ослеплён новой звездой, что взошла на склоне моей жизни любовью к Мэри. Но Шерлок… любовь к нему давно уже стала неотъемлемой частью этой жизни, частью меня самого. Теперь он убедил себя в том, что моя любовь ему привиделась, и вследствие довёл себя до такого ужасного состояния! Но хуже всего то, что я не мог признаться ему в любви, ведь для меня это не просто слова о чувствах, а также обещание разделить жизнь, непременно быть рядом, принадлежать душой и телом безраздельно, а я не мог ему этого дать.       — Всё в порядке, Ватсон. Я не хотел, чтобы это прозвучало, как укор. Я исправил вас в качестве доказательства: любовь Мэри исцелила вас от недуга, которым страдаю я.       Чем чаще Холмс повторял слова о моём «выздоровлении», тем больше я чувствовал себя больным. Он сводил меня этим с ума.       — Вы всегда были для меня эталоном человека, и я искренне рад, что вам удалось миновать моей участи. Прошу, не берите на себя ответственность за моё одиночество. Оно — вынужденная изоляция, ведь я — ущербный исходник для размножения и, следовательно, совершенно непригоден для любви.       Тяжело вздохнув, я поднялся с колен и пнул ногой ванну, чтобы удержаться от искушения выбить дурь из этого безумца. Так делу не поможешь.       — Вы злитесь, но не имеете другого выхода, кроме как признать мою правоту.       Это, не кстати, прозвучало настолько самодовольно, что мне пришлось ухватиться за края купального сосуда, чтобы не наброситься на него.       — Что ж, Холмс, я не признаю вашу правоту, но и спорить с вами не собираюсь. Вы знатный упрямец, и что бы я сейчас ни сказал, вы не примите от меня руку помощи, чтобы я мог вытащить вас из той бездны, в которую вы сами себя загнали, — ответил я, развязывая шнурки на своих туфлях. — Но на мой счёт вы ошиблись: я никак не мог излечиться, поскольку никогда не был болен.       Услышав это, Шерлок вздрогнул и замер, закрыв глаза, словно никогда больше не собирался существовать. Господи, помоги мне помочь ему, ведь по всей видимости, он истолковал мои слова противоположно их значению. Холмс услышал, что я никогда не любил его.       — Что вы творите?! — Печальные зелёные глаза широко распахнулись, когда Шерлок услышал плеск воды в то время, как я подсаживался к нему.       Я не собирался ничего ему объяснять. Единственным моим намерением было вернуть его себе, вырвать из когтистых лап безумия. Теснота ванны не оставляла места для сопротивлений. Я смотрел ему прямо в глаза, нависая над его лицом, к которому стремился сорваться за поцелуем. Холмс вжался в высокое изголовье ванны и упёрся кулаками мне в грудь. Никто из нас не намеривался сдаваться, но моё положение оказалось более выгодным, а Холмс — истощённым. Не выдержав напора моего тела, его худые руки прогнулись в локтях, и это позволило мне приблизиться к нему. Я крепко обхватил руками его голову, так, будто пытался выдавить из неё все дурные мысли.       — Джон!       Мои губы поймали собственное имя на выходе из его прекрасного рта, и я перекрыл его самозабвенным поцелуем. Моя настойчивость прервалась его сомкнувшимися зубами на моей нижней губе, и укус этот не был проявлением страсти.       — Бешеный сумасброд! — выпалил я в лицо «больного» любовника.       Воспользовавшись моим отстранением, он извернулся, сполз ниже и упёрся коленом мне под ребро, в попытке увеличить расстояние между нами. У него был взгляд хищника, готового бороться до последнего. Я обхватил ладонью упёршееся в меня колено, несильно сжал его в знак успокоения и скользнул вниз, поглаживая внутреннюю поверхность его бедра, пока рука моя не исчезла под водой, где он перехватил её.       — Шерлок, ты дрожишь, — лукаво заметил я и, высвободив руку, вернул её на острое колено.       — Естественная реакция больного на внешний раздражитель, — зло огрызнулся он.       Я перенёс весь свой вес на руку, что накрывала его колено, и, когда Холмс выпрямил ногу, вновь принимая сидячее положение, я подался вперёд и оседлал его бёдра. Теснота ванны заставляла нас настолько плотно прижаться друг к другу, насколько мы не смогли бы сблизиться даже в самом крепком объятии.       — Что ж, надеюсь, с остальными реакциями всё тоже в порядке.       Мой голос сделался мягким, оттого, что я почувствовал, как отталкивавшие меня руки стали хаотично мять ткань рубашки на моей спине, от которой я не успел избавиться, в отличие от нижней части гардероба. Не сильно, но властно я сжал его горло, запрещая сопротивляться поцелуям. Эта мера оказалась лишней, поскольку стоило языкам лишь встретиться на кончиках губ, как Холмс тут же перехватил инициативу. Он пытал меня своими голодными дикарскими поцелуями. Как я посмел допустить такую иссушающую жажду в нём? Мне пришлось запустить руку в его влажные кудри, чтобы оттянуть его от себя. Отрываясь от моих губ, он издал томительный стон, который я ощутил, как разряд вдоль позвоночника.       — Ответь же мне, Шерлок, — выдохнул я в его припухшие губы хриплым шёпотом. — Что это: болезнь или всё-таки страсть?       Я вновь встретился с болью в его прищуренных глазах, отчего решил, что был недостаточно убедительным. Холмс уже готов был прервать свои метания дурными (я уверен в этом) словами, но я лишил его такой возможности, прижав пальцы к его губам. Основанием этой же ладони я приподнял его подбородок, открывая себе доступ к длинной беззащитной шее. Я прошёлся по ней неторопливыми, но настойчивыми поцелуями и замер, достигнув ключицы. Каким незамутнённым чувствовался аромат его тела в этом месте, его собственный, неповторимый запах, не перебитый табачным дымом. Холмс не переносил промедления и призывно заёрзал подо мной, а его ненасытный рот вобрал мои пальцы, что пытались удержать его упрямый подбородок. Окружённые изрядно расплескавшейся под давлением наших тел водой, мы не имели шанса оставаться сухими. Капля, залёгшая в глубокой ложбинке у самой его ключицы, соблазнила меня попробовать её на вкус. Я увлёкся, вобрав губами заодно и кожу, так что место моей дегустации будет отмечено алым следом. В этот момент Холмс прикусил мои пальцы, и до меня донёсся его сдавленный всхлип, который распутал тугой жаркий узел моего желания, который, расплавляясь, устремился вниз. Стоило мне оторваться от него во второй раз, как он тут же оплёл меня нетерпеливыми руками, притягивая к себе. Я почувствовал, как источник его «болезни» скользнул по моему паху, а его вершина бесстыдно показалась из-под воды.       — Что это, Шерлок? Болезнь или чистейшее желание?       Он лишь стыдливо опустил взгляд и прикусил губу. Тогда я взял его руку и поднёс к доказательству моего собственного желания.       — Джон…       Откуда только взялась эта мучительная неуверенность?       — А знаешь, Шерлок, если ты так любишь это слово, будь по-твоему. Тогда я болен тобой.       Я вновь прильнул к его губам в исступлённом поцелуе, чтобы отвлечь это непостижимое создание от своей подготовки. Времени было мало, и мне оставалось только надеяться на то, что вода облегчит мою жертву.       Я приподнял бёдра и направил его в себя. Шерлок дёрнулся от неожиданности, а изумлённое выражение дорогого лица облегчило мне не самые приятные ощущения.       — Джон, ты не… мы никогда…       Не судите строго моего друга — невозможно произносить связную речь тем голосом, что был у него на тот момент. Вместо ответа я с превеликим трудом опустился ниже, желая ощутить его в себе до конца. Жгучая боль не позволяла мне насладиться моментом, но это стоило того, чтобы услышать его первобытный протяжный стон. — Теперь мы равны.**