Осенняя песня

      Потянулись странные дни. Не то чтобы Рэду очень хотелось оставлять при себе это создание. Поначалу Рэд думал приодеть его и свести за Периметр. Но потом понял, что там оно пропадёт с таким же успехом. А создание смотрело на него ясным непуганым взглядом, слушало, рассеянно улыбалось костру и разве что вопросов не задавало: «Тять, а почему трава зелёная?».       Впрочем, какие-то навыки у него были. Например, ловко очинял ножом колышки и раскладывал костёр. И внутреннее чутьё у него было, как у всех, кто жил здесь, хотя примет он не знал. Вот только страха не было. Он не храбрился, как новички, не глядел с тяжёлым спокойствием, как бывалые, – просто принимал всё, будто оно так должно быть, с тихой улыбкой всё изучая. Тогда Рэд рассказал ему о контролёрах.       – А как контролёра валить? – беззлобно поинтересовалось создание. Жаргончик этот ему был... как пятилетней пигалице – мамины туфли на каблуках. Рэд снова подрастерялся.       – Не надо никого валить. Меня позовёшь, договорюсь.       Спровадить его к Болотному Доктору, когда научится аномалии не трогать. Дедуле утешение – а то уже и тропа, наверное, заросла...       Рэд по привычке протягивал руки к огню. Огонь манил обещанием тепла, гладил жёлтым отсветом, заставлял всё ближе подносить пальцы – и вот уже почти нестерпимый жар оплетает их, но теплее от этого не становится. Лишь быстрее разносятся по телу иголки холода. И Рэд убирает руки. Старая игра.       – Мёрзнешь? – Оказывается, салажонок всё это время за ним наблюдал. – Плащ дать?..       Вроде и стесняться этой игры нечего: просто холод. Но за ней стояло большее. Потребность в тепле заменяла Рэду почти все желания, что бывают у людей: жажду, поиск того, кто разделит боль, стремление прижаться к женскому телу и никотиновую тоску. Иногда он с усмешкой отмечал, что похож на растение.       – День побудешь один. От схрона никуда. Сюда не ходят, не бойся. Надо кое-кого навестить.

* * *

      Салажонок проснулся в темноте. Почему-то он знал, что один. Покрутил головой, стряхивая морок, – посыпались перед глазами золотые искры. Пропали.       А, да это схрон. Недостроенный одноэтажный домишко из кирпича, где гуляет сквозняк и навалено по углам хлама. Крыша проломлена посередине – кто-то постарался давно, – и в просвет заглядывает вечер, какой-то слишком насупленный для ранней осени. Всё под стать Рэду. И где его носит?       Интересно, откуда, потеряв память, можно узнать, каким должен быть вечер? Тот первый день, звонкий осенний лес... что-то ведь произошло, кем-то он был и шёл куда-то...       Ночь будет холодной. Он встал, разминая затекшие руки, вышел ощупью в маленький коридор. Входной двери не было, только узкий проём, и торчали петли с куском обшивки. Постоял на пороге, вдохнул запах ночного леса – прелой хвои и жёлтых клёнов, холодного тумана, – послушал, как шуршит в кронах ветер. Давно нет этого странного Рэда. Может, идёт по заросшей дороге, тёмный, неслышный, ступает ровно, а под капюшоном та же темнота... Стало не по себе. Сгрёб охапку веток, приготовленных для костра, и вернулся в дом.       Ни печки, ни очага в доме не было. Костёр раскладывали на полу, под провалом крыши, и было больше угару, чем тепла. А в дождь, интересно, как?.. Хотя Рэд говорил, что ему костёр не нужен.       Тонкие веточки неторопливо разгорались, выгибаясь и становясь алыми. И вдруг вспыхнули дружно, ярко – полоснуло по сердцу непонятное чувство. Хотелось то ли запеть, глубоко, из души, то ли вслушиваться в огненный шёпот.       Где-то тут он гитару днём видел. Может, когда-то умел играть?.. Вот она – побитая, рассохшаяся, прислонилась к стене, как фигура, скрестившая руки. Он потянулся за ней, но вдруг резко отпрянул.       Из пустоты памяти будто выбился сноп искр. Замелькал, закружился водоворотом: ветер, дорога в инее, ногти цепляют струны, чей-то смех – но нить разрубается острым металлическим сверканием. «Не трогай! Не смей. Никогда больше...» Искры-воспоминания унеслись в темноту и пропали.       Он сидел на полу. Долго сидел, без мыслей. Тихо потрескивал костёр.       Раздался шорох, он поднял голову. В дверном проёме стоял Рэд, опираясь плечом о притолоку.       – Долго тебя не было.       Рэд молча оглядел его, убежище, едва заметно кивнул и прошёл в угол. Не то неуклюже сел, не то рухнул там на тряпьё.       – А я тут... костёр развёл, – Салажонок помолчал. Рэд есть не будет, предлагать бессмысленно. – Ну, как они там?       – Кто?       – Те, кого ты навещал.       Рэд вздохнул. Вздох долгий, хрипящий. В нем и «отвяжись», и как будто боль.       – Слушай, ты не ранен?       Рэд, кажется, подумал немного, а потом выпростал из плаща и протянул на свет руки. Запахло горелым мясом.       Салажонок некоторое время онемело смотрел на его кисти. Ладонь – сплошной ожог, смесь багрового и жёлтого, мерзких сукровичных пузырей; кончики пальцев – обугленные головешки; обожжённый рукав прилип к запястью.       – Как же ты...       – Зарастёт к утру.       Что за чертовщина...       – Так, у тебя аптечка есть?       – Не надо, – устало взмолился Рэд. – Артефакты были, сплыли. Без них, конечно, дольше.       Салажонок попытался заглянуть ему в лицо. Взгляд у Рэда угрюмый и, похоже, насмешливый.       – И бинтов нет?       Рэд опустил голову и руки, по-прежнему ладонями вверх, будто просил чего-то. Покоя, наверно:       – Ну, замотай какой-нибудь тряпкой. Успокоишься.       – Подожди. Я сейчас, – Салажонок побежал в другой угол, стал судорожно шуршать там. Достал наконец что-то, послышался сухой треск ткани. Рэд поднял голову и увидел, как он деловито разрывает два прямоугольных куска. Достал фляжечку, намочил их. Смех и грех.       – Портянки, дурень.       – Новые же, – Салажонок приблизился к Рэду, вынимая из-за пояса нож. Рэд почти засмеялся.       – Добить решил?       – Рукав разрезать, – отозвался Салажонок сердито, присел рядом, осторожно взял руку выше локтя.       На Рэда накатила дремотная слабость. Силы брошены на заживление, это нормально. Перетерпеть.       Почти не было больно. Салажонок прикасался тихонечко; руки у него, кажется, тёплые и немного дрожат. Но перевязывать он умеет. Соорудил две «варежки», и Рэд в них почувствовал себя идиотом.       Салажонок посидел возле него, сходил поворошил костёр. Вернулся.       Рэд дремал, изредка вздрагивая. Он, оказывается, рыжий, ему всего лет двадцать с небольшим, и его по-родному, по-человечески жалко. Хотя странный... И мёрзнет.       Салажонок тронул его за плечо – никакой реакции. Тогда перехватил под мышки и волоком перетащил к теплу. Тот даже не проснулся, не застонал.       – Кто ж тебя так?       Рэд, не открывая глаз, усмехнулся:       – Хотел согреться.       Салажонок молчал, думал. Чем помочь этому Чёрному?..       – Прозвище бы себе придумал, – ответил Рэд. – У меня с этим неважно.       – Я не... Лучше будет, если ты меня назовёшь. Я не знаю, что в Зоне уместно.       Рэд посмотрел на него, освещённого костром, снизу вверх. Маленький он, лохматый. Лицо настороженное. Но что-то в нём то ли лукавое, то ли хитренькое... не лживое, нет. Простодушная хитрость, как у зверят в полях. Есть зверёк – фенёк или фенек... Думается, похож.       – Фень... – рука под повязкой непроизвольно дрогнула и сжалась от боли. – Феникс.       Вот те на. Как в том фильме: почему – «Ы»? Оговорился: на гордую птицу салажонок не похож совершенно.       – Хорошо, – легко согласился тот. – Феникс так Феникс.       Рэд закрыл глаза. Видно, от слабости показалось, что костёр, как много лет назад, греет.