Осенняя песня

      Феникс ушёл в свою первую ходку. Это было на рассвете, когда где-то в низине, под большими пнями рождается артефакт-солнце, и кажется, что не может случиться ничего злого.       Он ступал тихо, иногда останавливался, запрокидывал голову и смотрел на клёны. Бывает, что листья говорят больше, чем камешки под ногами.       Рэд следил за ним из убежища. Видеть Феникса он не мог, но смутно просматривал, как картинки, впечатления в голове Феникса: как шуршит сухой лист, как перебегает тропинку сосредоточенная рыжая мышь, как курится над старой аномалией тонкий текучий дым. Феникс шёл задумчиво, но правильно. Кажется, он чувствовал присутствие Рэда, и оно его не тревожило.       Одна навязчивая мысль звенела, как комар, подлетала к Рэду снова и снова: Феникс был чем-то неуловимо похож на ту девочку, вспомнившуюся у Монолита. Не лицом даже – движениями, что ли... Может, сеструха его? Расспросить бы, если бы помнил.       Странно: прошедшая жизнь не была бедна на события, на девчачьи лица и пейзажи, но приходило из памяти именно это. Наверно, той девочке он впервые сказал про Зону. Даже не мечта была, так – мыслишка. Девочка не пожала плечами – дурак, мол – и не сверкнула глазами заговорщически; только спросила, что там, в этой Зоне. Может, рассказ написала потом.       Не объяснишь, в чём их сходство. У Феникса волосы светлые, у неё были тёмные, глаза вообще не вспомнишь... Чёрт знает. Взгляд у них одинаковый. Смотрят на тебя – будто по-доброму жалеют и видят сквозь тебя что-то своё. Но мало ли похожих взглядов?.. Устал. Ещё сдуру полез с этой «жаркой» общаться...       Старость. По меркам мутантского рода он уже старик, хотя внешне не изменился со времени Монолита. Он исчислял время не годами, не опытом – его не прибавлялось, – а болью, которую Зона вливала в него, давала ему слушать и обрабатывать, как запись. Мерил время Выбросами. Охотами-бойнями, смертями одиночек.       Под старость вспоминается детство и юность. Хочется пестовать, отдать кому-то искру себя, чтобы совсем не угаснуть.       – Я вернулся, – возник на пороге Феникс.       ...Вечером был Выброс.       Вечерние Выбросы редки и подкрадываются незаметно, как алая тварь: стелются в темноте за горизонтом, прижимаясь к кронам деревьев, и вдруг вскидываются прямо из закатного пламени.       Феникс укрывался в чьём-то пустом маленьком бункере: оставлять его в схроне с провалившейся крышей было опасно. Рэд стоял у входа и слушал Выброс.       Мерзкое это чувство. Закат, как обнажившееся мясо. Горелые хлопья облаков. Темнота наплывает болотной грязью, смешивается с кровью Выброса – и потекло, покатилось прямо в сознание. Слушай, слушай – как царапали по земле ногти одиночки, не там свернувшего с тропы; как голосила девка у блок-поста: выбежала на босу ногу к дороге, грозила кулаком небу; как слушала её, издыхая, старая псевдособака в овражке, и ходили вокруг еле видные фантомы-щенята.       Когда это было? Неясно и неважно. Рэд прочувствовал всё, принесённое волнами Выброса, как зазубренные брёвна и гнилой сор. Уложил в памяти, как карточки в каталоге. Вечный вопрос: почему Зона ведёт свою летопись болью?       Хватит, хватит... Расшифровка окончена.       Рэд давно научился ставить заслоны от избыточной информации. Сперва не умел, и когда всё это хлынуло в него после перерождения... морды, лица, тела, каждое со своим страданием...       Выброс ещё метался, когда он спустился в бункер.       Феникс держался не так уж плохо. Смотрел прямо перед собой, бледный, положив на пол фонарь. Даже пытался соображать: что это неведомое поднимается изнутри и бьётся, не находя выхода? Почему тишина переросла в навязчивый гул, похожий на отзвук крови в ушах, и, сколько ни крути головой, не хочет успокоиться?       – Потерпи, недолго осталось.       Тут Рэд понял, что Феникс не видит его и не слышит. Гул накрывал целиком, выхватывал из реальности, заворачивая в глухое покрывало. И там, в душной темноте замкнувшегося сознания, возникали образы.       – Совсем плохо тебе? Очнись, охламон.       – Гийом, – вдруг вымолвил Феникс и выдал возмущённую иноязычную фразу. Вот те раз. Да ты, оказывается, нездешний: память, разворошённая Выбросом, бредит на родном языке.       – Очухайся, – Рэд потряс его за плечо. – Слышишь?       – Слышу... – Феникс так и не открыл глаза, – как он возвращается на коне. Le traître. Nous ne devons pas*...       – Твою мать.       Образы обретали ясность, но это было... неправильно. Рэд видел когда-то, как память возвращалась к Меченому – по обрывкам, обломкам, собиралась в мозаику; видел не раз, как из чужого сознания выплывал бред. Но с Фениксом творилось иное. Его память будто ткалась заново. Рождалась в той звонкой пустоте, с которой он лежал на осенних листьях. Образы – сначала без очертаний, как мазки по холсту; потом... Люди, лошади в пыли, чья-то кровь и трава под ногами – тёмно-красная капля на круглом листе. Серое, как из металла, небо в облаках-зазубринах; звон стали о сталь.       Размытая дорога, как весенний поток, – ноги в сапогах оскальзываются и вязнут. Дома под соломенными крышами, прижавшиеся к земле. Улицы городов – лобастый булыжник в помойных потёках и ни одного дерева, стук копыт и колёс – пронеслось мимо, оглушило...       Казалось, что Феникс сочиняет. Сам верит, что видел всё это, видел кровь, ступал по дорогам и вдыхал гнилой дух городов. Было б логично... если бы не странная одёжка, в которой Рэд его тут нашёл.       – La bannière est à la poussière**...       Французский, кажется. Не сходится ни черта. В Зоне полно историй о путешественниках во времени, о дорогах, ведущих куда-нибудь в Стоунхендж, но всё это байки. Да даже если и нет – откуда у Феникса современные знания, речь?       Может, свихнувшийся ролевик, попал сюда прямо с игрища? Но остались бы воспоминания о реальности...       – Эй, – Рэд снова коснулся плеча. – Какой сейчас год?       Без надежды спросил, наугад.       – Год уже, – еле слышно отозвался Феникс, – как прошло тринадцать с половиной веков. От Рождества Христова...       – Шпака не брал, – вздохнул Рэд. Смешно ему не было. Где-то в темноте крался, как кровосос, пока невидимый, призрачный страх.       Выброс наверху понемногу издыхал, дёргался красными судорогами. Феникс почти умолк и сидел, опустив голову, изредка шевелил губами. Скоро очнётся.       Как её звали? Женя? Таня?.. Там, в летнем лагере, у них были вычурные клички, и она назвала себя Джáннет. С ударением на первый слог.       Она несла чушь о Жанне д'Арк, о её эпохе.       ...Интересно, мутанты могут сходить с ума? ________________ Ломаный французский: * Предатель. Мы не должны... ** Знамя в пыли