Тысяча шагов

9 г. К.С. 1 д. Летних Ветров, вечер. Ричард откинул длинную прядь со лба и огляделся. Вроде все в порядке. Дорога подходила к концу, и завтра, где-то к концу дня, он надеялся оказаться пред светлыми очами дяди Шарля, находящегося сейчас в крепости Легри. Только сейчас он почувствовал, как устал за это время. Но ничего, следующим вечером его ждет, как он надеялся, настоящая кровать и возможность наконец-то выспаться. Осталось немного. Обозу предстояло обогнуть небольшие каменистые холмы и спуститься к наезженному тракту. Алва с людьми ускакал пару часов назад, так что скоро можно будет знать, как обстоят дела на дороге. Если все спокойно – выставить караулы и спать. – Командир! – Нед, самый младший в отряде, бежал к нему, размахивая руками. –Командир! – Что случилось? – Там! Командир! – Да говори же, Леворукий тебя забери! – Гонец прискакал! Быстрее! Он… плохой он! Дик бросился к крайней повозке, где его люди уже аккуратно снимали с лошади человека в черно-белой куртке. Гонец хрипел, и кровавая пена выступала у него на губах. Нетли и Нед торопливо раздели его, разрезая ножами тяжелую ткань. Одного взгляда на рану было достаточно, чтобы понять – долго он не протянет. – Я Ричард Окделл, – отчетливо произнес Дик. – Командую обозом для Первого Маршала. Куда ты скакал? Что случилось? – Питер Крей, гонец. Письмо, – даже сейчас он все равно помнил о том, что должен сделать. – От короля Шарлю Эпинэ. Возьмите. Ричард принял окровавленный, изорванный свиток. – Все в порядке. Сейчас тебе помогут. Мужчина скривился от боли и еле слышно зашептал: – Отряд небольшой, неизвестно, откуда взялись. Нас пятеро было, всех, не побоялись. Я еле ушел. Он закрыл глаза, судорожно вздохнул, выгнулся дугой и его ногти заскребли землю. Дик схватил его за руки и с силой сжал. Умирающий на минуту открыл глаза и выплевывая кровь изо рта, прошептал: – Письмо вам было, командир… у Рене… – Какое письмо? – Дик сжал плечи раненого, но тот глубоко вздохнул и тяжело откинул голову назад. – Все, – сказал кто-то над ухом. Дик поднял голову и увидел рея Диего и Рамиро Алву. – Впереди дорога чистая, – произнес кэналлиец. – Какие будут распоряжения, командир? Дик огляделся и встретился с напряженными, ожидающими лицами. "Они ждут моего решения и команд!" – со страхом думал Ричард. За время пути как-то незаметно они привыкли к тому, что он – главный, он отвечает за все и теперь ждали, что он скажет. А у него язык прилип к небу. Это – не просто поездка, это бой. Он участвовал в сражении, но тогда лишь подчинялся приказам, сейчас предстояло командовать самому. Мгновение потребовалось Дику, чтобы понять, что это – несколько разные вещи. Рамиро сощурил глаза и наклонился вперед, как будто готовясь отдать распоряжение, но рей Диего сжал его локоть и что-то прошептал. Дик за это время чуть освоил кэналийский, так что смог понять: "В бою командует один". Рамиро скривил губы и промолчал. – Пять человек они уложили, – выговорил Дик. – И не новичков. Сколько же их? – Смотря как напали, – заметил Нетли. –Если из засады, то много и не надо. Перестреляли, как цыплят. – У этого раны от холодного оружия, – произнес рей Диего, – а не от стрел. Ричард опустил голову, собираясь духом, а потом произнес: – Главное, чтобы дошел обоз. Нетли, ты за это отвечаешь, выходите немедленно. Дорога плохая, со мной останется 5 человек. Надеюсь, что герцог Алва и его люди помогут вам. – Нет, – очень спокойно произнес Рамиро. –Главное, задержать их здесь. Мы остаемся. – Герцог Алва, – Ричард старался, чтобы голос звучал спокойно. – Вы едете к Первому Маршалу под охраной нашего отряда. – Я не подчиняюсь вам, Окделл, – Рамиро оскалился. – Здесь мои люди нужнее – нападавших нужно задержать. Ричарду захотелось выругаться. Формально Алва был прав, но что делать, если с ним что-то случиться? Король наверняка спустит с уцелевших шкуры. Он ещё раз посмотрел на Алву и понял – тот не отступится. – Командир, – спокойно обратился к нему рей Диего. – С нами хорошо обученные люди, а предстоит бой. Что ж, с этим он ничего поделать не сможет. Алва не отступит, а пререкаться с ним времени нет. К тому же он действительно не имеет права ему приказывать. Рей Диего опекает, но опять же, не указывает королевскому пасынку. Надо принимать как данность. Решай, командир. – Хорошо, но не все, – решительно сказал Дик. Оставьте самых испытанных, остальные пойдут с обозом. Алва кивнул, о чем-то пошептался с Диего, и в результате несколько человек отошли к Нетли. Через полчаса, затушив костры и покидав вещи на повозки, отряд выступил в путь. В последний момент Дик вручил Нетли письмо для Первого Маршала, что вез гонец. Нетли взял свиток и угрюмо посмотрел на Дика. Ему хотелось сказать, что это несправедливо, что его отправляют в тыл, что Дик ещё очень молод, а навязавшийся ему помощник ещё и горяч, что дело это крайне опасное и ещё неизвестно, чем кончится, но он лишь скривился и промолчал. В этой ситуации Ричард принял правильное решение. *** Сколько он лежит так? Три, четыре часа? Он уже не чувствует ни рук, ни ног, тянет облизать пересохшие губы, но во рту пересохло и язык еле-еле ворочается. Даже ярость и та уже стихла, уже не мучает осознание того, что так просчитался. Конечно, можно все списать на молодость и неопытность, но эти же люди были с тобой, рядом, как можно было не разглядеть! А самое главное – что теперь делать? Впрочем, наверное, этот вопрос себе можно уже не задавать, или вернее задать по-другому? Что сделают с ним? Нет, что сделают, тоже понятно, не для того же его здесь оставили, чтобы потом просто так отпустить. Но умирать неприятно, особенно вот так. Действительно, что его ждет? Если бросят здесь – долго он не протянет, но это будет так мучительно, лежать и чувствовать приближение смерти, понимать, что жизнь уходит по капле и ты бессилен, абсолютно бессилен – ни отомстить, ни предупредить. Или все же сжалятся, убьют – зарежут или задушат? Он согласен на кинжал, пожалуй, это будет даже символично, впрочем, кто его спросит? Пусть даже задушат, только не бросают так! Пленник попытался приподняться, но связанные руки не позволили этого сделать, и он лишь перевалился на другой бок. Щека ощутила холод камня и он лизнул холодную поверхность и тут же закашлялся – пыль. Пить! Кажется, он не пил целую вечность, хотя бы глоток воды! Он отчаянно завертелся, перекатываясь с боку на бок и вдруг почувствовал, как что-то с силой впилось в бедро. Фляга… Создатель, как же это смешно, у него самого есть вода, но он не может дотянуться! Но в пещере, это же пещера, верно должны быть камни, края, выступы? Если добраться до них, то можно попробовать перетереть веревку – тогда возможно будет не только напиться, но и попытаться выбраться отсюда или оказать хоть какое-то сопротивление, а не позволить расправиться с собой, как с цыпленком. Он не помнил, сколько извивался по полу, крутясь в разные стороны, но, наконец, ему повезло – он ткнулся лицом в какой-то неровный край. Еще час, наверное, ушел на то, чтобы попытаться найти достаточно острый выступ. Теперь предстояло самое сложное – сесть и попытаться связанными руками дотянуться до острого конца. В первый раз он просто упал и весьма существенно приложился об пол. Промелькнула мысль, что наверняка будет синяк в пол-лица, и он засмеялся. Кому это интересно и кого ему стесняться? Он свернулся калачиком, насколько позволяли связанные конечности, и осторожно встал на четвереньки. Снова пришла в голову нелепая мысль, что хорошо, что его никто не видит, уж больно смешно это выглядит. Сейчас он попытается распрямиться и сесть. Но сделать этого он не успел. Свет факела резанул по глазам, освещая его, и оставляя в темноте вошедших. Он чуть сощурился, чтобы разглядеть их, когда один весьма невежливо ткнул его сапогом под ребра. – Что тебе не лежится на месте, сучонок? Пленник скорчился от боли, но все равно усмехнулся: – Куда же делась твоя почтительность, подонок? – Ишь ты, почтительность ему подавай! – голос заставил его вздрогнуть. Неужели? Не может быть! Тогда просчитался не один он, правда от этого не легче. Или все было задумано с самого начала, и он просто не понял? Тогда где же вдохновитель? Не хочет присутствовать? Не всем нравится смотреть, как убивают. Жаль, напиться он так и не успел. Попадет теперь в Закатные сады с пересохшим горлом. Интересно, там есть вода? Мысли прыгали и путались, и он осознал, что ему страшно, очень страшно и хочется просто закрыть глаза и не видеть всего этого. Именно поэтому он заставил себя прищуриться и посмотреть им в лицо. – А ты зря его! Он в подходящей позе стоял, как будто приготовился, правда, детка? Рука слегка провела по спине, скользнула вниз, грубо сжала пах. Он дернулся, пытаясь отстраниться, но это лишь заставило мужчину сжать руку сильнее. – Не дергайся, деточка, а то сделаю больно! Но слова лишь подстегнули его, заставляя забиться от отвращения. – Ты что, с ума сошел? Зачем он тебе сдался? – А тебе что, не хочется? Месяц бабы не было, а он очень даже ничего. К тому же наверняка, ещё такого не пробовал, ведь правда? Новый, несильный удар сапога. – Обидно в Закатные сады, так ничего и не познав, не правда ли? Там могут такого не давать! – Не познал, как же! Вспомни, где он рос! Небось, всему обучили! – Эй, скажи, пробовал? Молчишь, гордый? Ничего, сейчас узнаем. Давай. Разрежь ему веревки на ногах, а то не сподручно. Пленник забился, но что можно сделать против двоих связанному человеку? В четыре руки они быстро стянули с него штаны и исподнее, и мозолистая рука сжала его естество. – А ничего клинок, справный. Поставь-ка его поудобней. Шершавая рука проводит по ягодицам, раздвигает их и с силой надавливает на вход. Он вздрагивает от отвращения –неужели он не мог просто приказать его убить? – Не, кажется нетронутый. Ну, будешь нашей девочкой? Он бьется, пытаясь вырваться из крепких рук, заранее понимая, что это – бесполезно, но отчаянно надеясь, что им надоест возиться с ним и они его просто убьют. Тошнота подкатывает к горлу, в уголках глаз закипают слезы, когда он чувствует, как чужие руки проникают внутрь, больно разминая его, как скользят по клинку, сжимают мошонку. Тысячу раз он представлял себе, как вырастет, как станет таким же, как его отец, как будет сражаться так же, как он, будет достоин его имени, может ему придется погибнуть в бою, но умирать так… Нет! Из последних сил он вырывается из чужих рук, отчаянно отбиваясь ногами и получает сильный удар по голове. Сквозь боль и шум в ушах он слышит возмущенное восклицание: – Уроды! Что Вы творите? – А что? Все равно ведь, конец один! – Урман умер, так и не приходя в сознание, - говорит вновь вошедший. – Распоряжения были у него. Я не знаю, какой вариант господин приказал привести в исполнение. Пленник чувствует, как находящиеся рядом с ним замирают, а потом один из них вновь наподдает ему сапогом. – Из-за него! Он стрелял, я видел! – Надо было действовать расторопнее! – Так много их же было! – Значительно меньше, чем требовалось, а отряд они положили! – Так и сами легли! – Заткнись. Ты и сам руку приложил. – Так как я мог не сражаться? Свои бы положили, если бы заметили, это потом, когда почти всех выбили, можно было действовать. – Всех выбили! – в голосе вошедшего горечь и злость, и пленник понимает, что именно тот и является главным в этом деле. – Кто для тебя свои, скотина? Урман должен был объяснить, что делать дальше, а теперь? – Что теперь? – голос у того, кто его бил чуть дрогнул. – Этого убирать надо теперь. – А если нет? – Что гадать? Его выпускать нельзя – он знает. Значит найдет. – Ты, скотина, не о том думаешь! Если не так сделаем, то господин шкуру спустит. – А что он нам теперь? Деньги есть – уйдем! – Ты действительно такой дурной? Или не знаешь, что у него руки ох какие длинные? – А что делать-то? – в голосе собеседника главаря отчетливо слышится страх. – Обоих убирать или одного из них, кто скажет-то? – Не знаю. Приведите его в порядок и пошли. – А как дружок-то его, оклемался? – голос третьего тоже спокойным не назовешь. – Нет, сильно ты его. Но это к лучшему, пусть полежит. Пошли. И не вяжи очень уж крепко – все равно не убежит, а его конечности могут ещё понадобиться. Кто-то склоняется к нему, грубо натягивает белье и штаны и тихо шепчет прямо в ухо: – Жаль… Но ведь ты дашь мне попробовать, да, моя девочка? Когда они уходят, он с облегчением вытягивается на земле и закрывает глаза. Хочется провалиться в темноту и ни о чем не думать, не чувствовать, но он усилием воли заставляет себя держаться. Значит, его кровник тут не при чем и, по-видимому, сам находится в таком же положении. Но кому от этого легче? И кто этот господин, который приказал так поступить с ними, какого приказа не передал погибший Урман, благодаря чему, по всей видимости, он ещё жив? Он сжимается в комок на холодном полу и тут в голову ему приходит новая, страшная мысль: "Неужели этот отряд шел не за обозом?"