Тысяча шагов

9 г. К.С. 18-19 дд. Месяца Летних Молний Сквозь сон Ричард почувствовал, что он не один. Кто-то сидел рядом с кроватью и не сводил с него взгляда. "Миро!" – он невольно улыбнулся. Разум подсказывал, что надо как можно скорее разрывать эту связь, а вот сердце было несогласно, и начинало лихорадочно биться каждый раз, когда Рамиро находился рядом. Дик раскрыл глаза и повернул голову. В кресле сидела его мать. – Герцогиня, – выдохнул Окделл. – Давно вы здесь? – Несколько часов, – ответила Женевьев, не сводя с него лихорадочно блестящих глаз. – Ты спал и звал его, постоянно звал. – Мы много перенесли вместе, – прошептал он, – я привык. – Конечно, – торопливо согласилась Женевьев, – конечно. Я все понимаю, Дикон. Я ничего не хочу сказать плохого про Рамиро Алву. Просто Скалы и Ветер, они не могут быть рядом, так уж сложилось. Дик молчал. Все это время, пока она приходила к нему, он ждал этого разговора, и теперь был рад, что она, наконец, заговорила. – Мальчик мой, послушай меня, – Женевьев нежно погладила растрепанные волосы сына. – Я давно хотела тебе сказать, но все не решалась, да и слушать раньше ты бы меня не стал. Он прикрыл глаза в знак того, что слушает. – Ты знаешь, что от моей бабки, Эдит Эпинэ, мне достались драгоценности. Они очень древние, их носили мои прабабки в Гальтаре, и они не вошли в мое приданное, Эдит подарила мне их после свадьбы, а это значит, что они мои и только мои. За них можно купить земли, корабли, все, что захочешь. – Зачем вы это мне рассказываете? – Я не могу вернуть то, что принадлежит тебе по праву, сын, но я могу тебе помочь начать жизнь там, где помнят и чтут твоего отца. – Вы хотите, чтобы я уехал ? – удивился Дик. – Да. Раньше мне и подумать об этом было страшно. Я должна была тебя видеть, хотя бы изредка, и ты был ещё мал. Но теперь вырос, ты можешь сам всего добиться, ты сильный. Я не хочу, чтобы ты остался здесь и начал постепенно ненавидеть меня, других детей. Ты – Повелитель Скал, и должен жить как истинный повелитель. Прошлое не вернется, сын, ещё одно неудачное восстание это доказало. И я, да и ты теперь не захочешь, чтобы на престол взошел ублюдок Бланш. – Не захочу, – он прикрыл глаза. – Дик, – Женевьев, осторожно провела по его лицу, – ты подумаешь над моими словами? – Я согласен, герцогиня, – он приподнялся на подушках. – Как только я смогу вставать, я уеду. Надеюсь, король не будет чинить препятствий отъезду, это устроит всех. – Я думала, тебя придется упрашивать, – Женевьев почувствовала, как слезы покатились по лицу. – Не плачьте, не стоит. Это, действительно, лучший выход, и я вам благодарен за помощь. – Ты изменился, Дикон. – Я просто вырос и понял то, что не понимал раньше. Не бойтесь, я не останусь при Шарле Эпинэ, не буду более смущать вас. Я понимаю, что в доме герцога не место сыну Алана, лишенного права беседовать на равных с навозниками. Наемник не ровня даже новой знати, не говоря уже о старой. А милость мне не нужна, – Дик осторожно стер слезинки с её лица. – Не надо, вы ни в чем не виноваты, ни в чем. Женевьев опустилась на колени перед кроватью и, уткнувшись лицом в край подушки, судорожно зарыдала, впервые за все эти годы, а сын осторожно гладил её по уложенным короной на голове волосам. Сколько это продолжалось, никто не мог из них сказать, но когда рыдания стихли, Ричард негромко произнес. – Обещаю, что вам не придется за меня краснеть. Не плачьте! Он смотрел в заплаканные глаза матери и улыбался. В груди снова нарастала боль, но дело нужно довести до конца – он должен отпустить её на свободу, дать ей право любить других детей, дарить им тепло и ласку, спокойно жить с мужем столько, сколько отвела судьба. Прошлое – это прошлое. – Я сам думал об этом, и вы предложили хороший выход. Женевьев снова уселась в кресло напротив и неожиданно произнесла. – Там ничего подобного не повториться. – Герцогиня? – Нет, это я так, Дикон, – она проводит рукой по лицу и улыбается, вернее, пытается улыбнуться. – Я видела герцога Алву, он действительно заботится о тебе, но ведь ты не считаешь, что между вами возможны дружеские отношения, правда? В этом «правда» столько надежды, и Ричарду очень хочется ответить да, раз он решил, что он отпускает мать на свободу. Но ответить «да» это значит предать Рамиро, забыть все, что их связало, забыть, как метнул нож не в него, а Неда, прижимал к себе в водах озера, пытаясь принять на себя часть боли, как обнимал в этой постели, покоряя, а потом и покоряясь. – Я горжусь, что могу назвать его другом, матушка. – Нет. Нет. Нет, – Женевьев шепчет, но Ричарду кажется, она кричит. – Не повторяй эту ошибку, не надо, Дикон. Скалы и Ветер не могут быть вместе. Шаурлах появляется на пороге неслышно и замирает. – Простите, герцогиня. Но дору Ричарду пора принимать лекарство. – Конечно. Дайте нам ещё несколько минут, – лекарь исчезает так же неслышно. А Женевьев смотрит на сына: – Дик, скажи, что стало с завещанием Эрнани? Несколько секунд он растеряно смотрел на мать, прежде чем понял, о чем его спрашивают, потом попытался приподняться и оглядеться. Столько времени, как он лежит здесь, а даже не вспомнил! Как можно забыть о бумаге, которая может принести не просто неприятности, а смерть! Он читал уже в сотый раз эту проклятую бумагу, потом пришел Рамиро, потом им стало не до бумаг и завещаний, а утром он сорвался, как глупый щенок, и вот теперь лежит здесь. Бумаги были на столе, а потом? Дик почувствовал, как лоб становится влажным. Надо же быть таким идиотом! Но, может, её взял Рамиро? – Дикон, – мать наклоняется к нему. – Что случилось с завещанием? Лицо у Женевьев бледное и он решает, что пугать мать не стоит, он разберется во всем сам. – Бумаги у меня, герцогиня, не беспокойтесь. – Сын мой, верните мне их, такие бумаги следует держать глубоко спрятанными. – Конечно, но позже. – Позже? Зачем тебе они? В голову Ричарда вовремя приходят слова Давена. – Я хочу убедиться, что это не подделка, а потом верну. Женевьев настолько поражена, что вначале не находит слов для возражения, и лишь потом тихонько бормочет. – Кому это нужно? Оставшись один, Дик прижимается щекой к подушке. Безумно хочется пить, но это надо звать слугу, а вот видеть сейчас ему никого не хочется. Мысли перескакивают с одного на другое, ему трудно сосредоточиться на чем-то одном, он думает о проклятой бумаге, изуродовавшей его жизнь, о предложении Женевьев, о том, как это – начать новую жизнь вдали от близких, вдали от Миро. "Так будет лучше," – твердит он сам себе и вскоре и сам начинает верить – лучше. Усталость и слабость берут свое, но, погружаясь в дремоту, Дик улыбается: нет больше надобности отталкивать Миро, до разлуки они будут вместе, и плевать ему на все. *** За годы жизни с Женевьев Гвидо Ларак видел многое: неприятие его, плебея, аристократкой, холодное равнодушие и «снисхождение», презрение, отчаянные попытки вцепиться в него и забыть обо всем, начать с чистого листа, ровное, спокойное отношение, как и положено в таких семьях, как их, благодарность за Люсьена, за то, что жизнь обрела смысл после смерти младшего сына и отъезда Ричарда с Эпинэ, привычка, доверие как к главе семьи, внешняя покорность, после которой ему хотелось выть и, схватив меч, рубить неизвестно кого неизвестно за что…словом все, что можно ждать от женщины, жизнь которой так безжалостно перекроили. Женевьев могла молчать днями, быть нарочито веселой, грустить, глядя в окно и ожидая гонца, и хотя он знал, что столь ожидаемое ею послание не от него, готов был сам открутить медлительному посланнику голову, так как после письма она как будто рождалась заново, смеялась, шутила, готова была отвечать на его ласки. Могла быть нежной, покорной, словом – всякой, и он было думал, что изучил, на что она способна, но то, что он увидел после её возвращения из особняка Эпинэ от сына, потрясло его до глубины души. Было поздно и он, в ожидании жены, сидел за бокалом подогретого вина. Настроение у него было превосходным. Бунт подавлен, заговорщики в основном уничтожены. Плохо, что не взят Гонт, но он в городе и вряд ли уйдет, рано или поздно его убежище обнаружат. Жаль, конечно, что бежал Давен, но тут уж ничего не поделаешь, хотя не понимает он пасынка, выпустившего человека, который хотел его убить. Радует другое – Ричард спас мать и брата, спас Октавия и теперь может рассчитывать на милость Франциска – тот никогда не был неблагодарным. А это значит, что Женевьев, наконец, успокоится. Ричард, скорее всего, вернется к Первому Маршалу, начнет службу, словом, впервые за многие годы жизнь обещала стать спокойной. Гвидо посмотрел на огонь в камине и с удовлетворением вздохнул, но, как оказалось, рано. Женевьев как всегда неторопливо вошла в комнату и, не оборачиваясь, скинула плащ на руки служанки. Муж встал и сам подвинул кресло к камину. Герцогиня дождалась, когда девушка покинет комнату, и резко бросила: – Гвидо, я хочу, чтобы особняк моего брата охраняли ваши люди! – Дорогая? – Ларак опешил. Жена редко называла его по имени, а свое волнение выказывала ещё реже. – Что тут неясного? Люди Эпинэ уйдут сейчас, дом останется без охраны, Ричард ранен! – Конечно, Женевьев. Я прикажу, чтобы дом охранялся. Не волнуйтесь, с ним ничего не случиться. Жена кивнула, как бы принимая сказанное к сведению и продолжила: – Я не хочу, чтобы его покой нарушали, это мешает выздоровлению, да и чувствует он себя не лучшим образом. – Но кто его тревожит? Когда я хотел навестить его и выразить благодарность, меня этот мориск и на порог не пустил, сказал, что раненый слаб, и нужно подождать. Всем известно, что ему ещё очень плохо, его никто и не тревожит, только вы и Рамиро Алва. – Вот именно, Рамиро Алва! Я не желаю его видеть там, ему нечего делать рядом с моим сыном! Лараку показалось, что он ослышался. – Моя эреа, что с вами случилось? Всем известно теперь, что они подружились, к тому же он спас Октавия! – Мой сын не может дружить с Алвой! И не будет! – Женевьев, – Ларак старался говорить спокойно, – это могут решить лишь они, они совершеннолетние. – Нет, – голос жены стал жестким. – Я прокляну его, если он будет звать сына Рамиро-предателя своим другом. Такой он её никогда не видел. "Она обезумела, – обреченно пронеслось в голове, – ужас того, что пришлось пережить, свел её с ума." – Вы поставите своих людей, а я пошлю лекаря. В доме ещё лекарь Эпинэ, они справятся. – А если нет? – Если нет, то я предпочту видеть своего сына лучше мертвым, чем называющим себя другом Алвы. – Не вы ли рассказывали, как на коленях молили мориска за сына? – Молила, но тогда я не знала, что они так дружны! – Женевьев, вы просто устали, – решительно произнес Ларак. – Это понятно, ваше поведение простительно. Вы живете прошлым, а надо думать о будущем. Их дружба – залог того, что прошлое забыто и похоронено, раз и навсегда. Неужели вы не видите выгод для Ричарда? Друг пасынка короля, соберано Кэналлоа, его будущее обеспечено! – У него не будет такого будущего, это невозможно! – Я понимаю, что они – кровники, но раз так случилось, стоит ли спорить с судьбой? – Это игры Чужого, – жестко произнесла Жаклин. – И этому следует положить конец. Надеюсь, вы выполните мою просьбу. – Я поставлю людей, – угрюмо произнес Ларак. – Но связываться с Рамиро не стану. – Трус, способный лишь на то, чтобы присвоить то, что ему не принадлежит, более вы ни на что не годитесь! Разве вы – герцог? Это было уже слишком. На мгновение он представил себе, как берет её за косы и волочит по полу, попутно разъясняя, как должна вести себя преданная жена… Это помогло сдержаться и не двинуться с места. Но промолчать он не смог. – Это вы не герцогиня, эреа! Вы ведете себя как трактирщица! – в голове у него вертелось более сочное сравнение, но он сумел взять себя в руки. Что на неё нашло? Куда делась надменная выдержка, которая обычно доводила его до исступления? Неужели она перенесла свою ненависть с отца на сына? Или это попытка отомстить Октавии? Герцог Ларак резко встал с кресла и направился к двери. – Я поеду к дому Эпинэ и лично посмотрю, сколько людей требуется для охраны, часть оставлю сейчас. Он вышел из зала, еле удержавшись от того, чтобы хлопнуть дверью. Конечно, это было позорным бегством, но оставаться с ней было просто невозможно. Взяв с собой небольшое сопровождение, он выехал за ворота, чувствуя, что оставил поле боя.