Богема

В доме Евы близнецы Стаматины чувствуют себя почти как в Столице, которую все трое покинули давным-давно, будто бы тысячу лет назад. В доме Евы богатое, по меркам Города, убранство, шикарная женщина — она же хозяйка дома, — хороший алкоголь, которого Андрей приносит всегда с запасом. Кроме этого, Евин дом до краёв полнится импровизациями, стихами, необычными идеями — вдохновением, которое витает в воздухе и которое со временем воплотится в чертёж ещё одного немыслимого строения. И братья хватают это вдохновение за хвост — за обрывок фразы, многозначительный взгляд, край надушенной перчатки на изящной руке, — и удерживают крепко, пока мелькнувшая на грани сознания мысль не обретёт чёткие очертания. Дурачась, наклоняются и одновременно ловят идущую за бокалами для спиртного Еву за подол юбки. Ткань рвётся, девушка путается в ней, — и все трое со смехом валятся на пол. Чуть позже в облаках ароматного дыма Ева восседает на прикроватной тумбочке, закинув ногу на ногу и оголив доверху одно бедро — с той стороны, где порвали ткань, — и с излишне серьёзным, как у столичных дам, видом читает привезённую невесть когда и кем — но из Столицы же — поэму. Сделав паузу, подносит к губам мундштук и, желая выпустить кольцо дыма, начинает кашлять, чем завершает театральное чтение. Андрей снова смеётся и наливает ей полный до самых краёв стакан твирина. Ева пьёт и в голове начинает звенеть, а тело будто становится лёгким, прозрачным, почти невесомым, — и тут же хочется танцевать. Воздушная ткань струится, юное тело как никогда соблазнительно... Снова наступив на подол одежды, она падает прямо на постель, — но теперь никому не смешно. Кровать у Евы большая, двуспальная, и братья, никогда не отличавшиеся тучным сложением, легко помещаются там вместе с хозяйкой дома. Евин атлас и шифон остаются на полу вместе с её бархатными туфельками, туда же падает и Андреева рубаха вслед остальному костюму. Только Пётр, перебрав твирину, застывает с наполовину стянутыми подштанниками, задумавшись и глядя куда-то сквозь стену. Теперь уже очередь Евы с хохотом тянуть его на себя, ещё больше веселясь от секундного недоумения на его лице, которое тут же сменяется непередаваемым выражением, когда Андрей запускает в брата подушкой. Комната снова наполняется хохотом, он звенит на горлышках бутылок зелёного стекла, на краях стаканов и на губах прекрасной музы, ставшей утешением для беглых архитекторов. Андрей любит её всю и сразу, чувствуя необходимость присвоить, а после — гордиться драгоценным трофеем, доказывать ей и всем вокруг: «Я — победитель». Ева для него — добыча, потому иногда он бывает грубым, вырывая её из неуверенных объятий брата и сдавливая до боли в своих, — но неизменно страстным и восхищённым. Ева стонет в его руках, кокетливо подставляет под поцелуи белое плечо и как будто невзначай касается своей грудью его груди. Ева с ним послушная, как тёплый воск, податливая, как ивовая лоза, безмерно нежная и покорная, — но Андрей понимает, что она никогда не будет принадлежать только ему. Пётр любит Еву неуверенно, как будто нехотя, притрагивается едва ощутимо. Пододвигая её ближе, но не вплотную, — так, чтобы между их телами оставалось свободное пространство, — вяло целует тонкую шею. Пётр жаждет видеть в ней хотя бы тень одной из Алых Хозяек, мучительно осознавая, что не быть ей ни Ниной, ни Марией. Ева понимает, в чьём облике её представляет младший из братьев, и ей не трудно побыть властной в угоду ему. И когда она, повалив Петра на спину, восседает на нём, слегка покачивается и смотрит лукаво, вызывающе, он преображается вмиг. Смеётся задорно, встряхивает волосами и налетает на Еву вихрем: покрывает поцелуями всё её тело, гладит, ласкает и ублажает, как своё высшее божество. А после укладывает голову ей на колени и тихо плачет, обнимая за талию. Когда братья засыпают — Андрей на животе, разметав руки в разные стороны и подмяв под себя одеяло, Пётр на боку, сжавшись в позе зародыша; но лицами друг к другу, — Ева с нежностью и любопытством смотрит на них. Они прекрасны в своём творчестве, в своём безумии, в своей наготе. Ева не хочет выбирать, ведь одинаково любит их обоих; и целует в лоб: единожды Петра, дважды Андрея — и снова Петра.