Самоанализ

— У него рак, Изая! Опухоль желудка и ещё метастазы. Четвёртая стадия. — Кёко перевела дыхание, тяжело всхлипнув. — Химиотерапию вы не рассматривали? — зачем-то уточнил Изая. — В таком возрасте и на последней стадии заболевания? — женщина горько усмехнулась. — Это уже не имело смысла. Зачем мучить себя ложной надеждой. — Ну да. Легче просто запастись морфием и ждать конца, не издеваясь над собой и родственниками. Почему вы мне не сообщили? — А ты стал бы слушать? — очередная усмешка. — Если бы я или девочки позвонили, ты сбросил бы, даже не подняв трубку. — А ему позвонить гордость не позволяла, — закончил за неё Орихара. — Как и мне. — Так ты знаешь, где он? — мама вернулась-таки к наиболее существенному сейчас вопросу. — Тут всё отделение на ушах стоит, не каждый день отсюда пропадают смертельно больные люди. Изая, прошу, скажи мне честно: его убили, да? — Да, — ёмко сообщил Орихара. — Только прошу, не надо бежать в полицию или ФБР за телом. Я сам обо всём позабочусь. Это меньшее, что я могу теперь сделать для него и для вас. Пообещай мне, хорошо?

***

— Ты не сказал ей? — неловко уточнил Шизуо. — Им вовсе не обязательно знать подробности, Шизу-чан. Надеюсь, ты учтёшь это, когда будешь опрашивать родственников погибшего. Но меня сейчас, прошу, оставь в покое. — Изая… — Мне не нужна твоя жалость, Шизуо. Ничья не нужна. Хэйваджима хотел возразить что-то, но, поразмыслив немного, отступил. Если Изая хочет побыть один, пусть так. В любом случае, даже если ему хочется выговориться, разговаривать с Шизуо он не станет. Едва-едва установленное доверие было подорвано, и теперь, к своему удивлению, блондин большую часть свободного времени думал о том, как мог бы вернуть его.

***

— Господи, зачем я в это полез? Шинра хотел что-то сказать, но всё же промолчал, лишь подбадривающе потрепал друга по волосам. — Не стоило браться за это дело, стольких неприятностей бы не было, — Орихара прикрыл глаза, поудобнее устраивая голову на коленях Кишитани. — Изая, уже поздно сожалеть о чём-то, - всё-таки заговорил медик. — Зная тебя, ты не мог за это не взяться. А теперь уже и отступить не сможешь. Ты ведь знаешь, кто это сделал? — Знаю, — горько усмехнулся Изая. — Я сам рассказал ему о своих семейных проблемах. И о желаниях рассказал. На свою голову. — А ты понял, почему… Почему он сделал именно вот так? — Ещё бы не понял. Иначе бы не догадался, чьи, хех, фрагменты мне прислали. — И… — Всё очень просто. «Здесь то, о чём ты мечтал всю жизнь». Я не был тем идеальным сыном, которого отец представлял своим преемником. Но, как и любой ребёнок, желал, чтобы меня любили просто за то, что я - это я. Хотел, чтобы Широ наконец увидел во мне не только предмет своих разочарований. Да чтобы просто увидел! И признал, наконец! — Ты желал признания и любви. Поэтому глаза и сердце? Брюнет издал нечленораздельный звук, отдалённо походивший на «да». — Ты любил его? Своего отца? Будь на месте Кишитани кто-либо другой, за этот вопрос он поплатился бы изрезанными щеками. Но у Шинры была привилегия задавать столь откровенные и личные вопросы. Орихара лишь посмотрел на единственного друга долгим тяжёлым взглядом, а после снова прикрыл глаза, обхватив голову руками. — До сегодня я был уверен, что его почти ненавижу. После всего, что случилось между нами. Столько лет… я был уверен, что не вызываю у него никаких чувств, кроме разочарования и презрения. И платил ему тем же. Отвечал его языком. – Орихара снова замолк. Шинра открыл было рот, чтобы попросить продолжить, но лишь как-то скомкано выдохнул и промолчал, давая Изае собраться с мыслями. - Но теперь… Не знаю. Я не могу сказать, что ненавижу его. Видимо, это то самое имея не ценим, потеряв – плачем. Чёрт… Брюнет заворочался на кровати, где они сидели, стараясь не то устроиться поудобнее, не то сильнее свернуться в комок, создавая себе иллюзию защиты и безопасности. - Я просто не пойму, что я чувствую. Что должен чувствовать. Чёрт побери, я обожал копаться в мыслях и чувствах совершенно посторонних людей, но собственные понять не могу! - Ты любил его? – повторил Кишитани. Ответа не последовало. – Изая, ты сказал, что глаза были в стеклянном шаре с водой, вроде тех, которые дарят на Рождество? - Да, это так, - не понимая, к чему клонит медик, уточнил психиатр. - У тебя в спальне на столе стоит такой шар. Если его потрясти, снег пойдёт. Шарик старый, потёртый уже, невзрачный, но на твоём столе эта вещь всё-таки сильно выделяется. Как-то раз – кстати, это было на твой день рождения, - я рискнул-таки спросить, и ты сказал, что это подарок отца на Рождество. Тебе тогда лет пять-шесть было, правильно? Тогда ваши отношения ещё не успели настолько испортиться. Изая, я тебя давно знаю, ты отнюдь не сентиментален. Но эту вещь ты забрал с собой из дома и хранил столько лет, это что-то да значит. Ты надеялся, что когда-нибудь вы сможете-таки поговорить по-человечески, как сын с отцом. Что он примет тебя. А этот подарок был единственным доказательством его любви. Он ведь наверняка тоже любил тебя, пусть и весьма… по-своему. - Этого я уже никогда не узнаю, - отрывисто бросил Орихара. – Никогда. Благодаря ему. - Ты знаешь убийцу. Знаешь, что это тот самый человек, которого вы все вместе разыскивали последние несколько недель. Знаешь, что следов тот, как обычно, не оставил. Изая, я, кажется, могу предположить, что ты будешь делать. И так понимаю, что отговаривать тебя бесполезно, как и предлагать подождать и найти более безопасный способ? - За столько лет знакомства мы прекрасно научились друг друга понимать. - Ты не выйдешь оттуда живым… - Выйду! Дважды уже выходил. - Но тогда ты не пытался найти доказательств. Кто мне рассказывал о девушке, эксперте ФБР, которую нашли распиленной на части и с пересаженными почками? Я не хочу потом прочитать в «Тетлер» статью о том, как твоё изувеченное тело найдут в какой-нибудь глуши. - В таком случае пойдёшь прямиком Кроуфорду и скажешь, что я чётко сообщил тебе перед смертью, куда и когда отправился. Но, надеюсь, ты не думаешь, что я так просто позволю убить себя, Шинра?