HetaGallery

"Это ещё что за шутки?" - не без раздражения подумал Германия, а оно и не мудрено: как ещё можно было бы отреагировать на все эти странные происшествия? Сначала какая-то картина, похожая на детскую мазню, но никак не на "искусство", не в обиду будет сказано; потом несколько раз мигнул свет и весьма вовремя погас, забирая с собой и всякие звуки, например, то же жужжание ламп да копошение посетителей, тоже куда-то испарившихся. Внешне, разумеется, немец оставался абсолютно спокоен, в отличие от его спутника, испуганно оглядывающегося по сторонам и бормоча что-то невнятное, из которого была понятна лишь одна фраза: "Германия, спаси...", но и та всячески искажалась, благодаря всхлипам и заиканиям. Глубоко и даже несколько обречённо вздохнув, Людвиг, уже заранее знавший, что лучше всего делать в таких ситуациях, осторожно подошёл к Феличиано - именно осторожно, ведь паренька можно было напугать гораздо больше резкими шагами или звуками - и сейчас, находясь на небольшом расстоянии, говорил ему нечто в роде "Успокойся, всё в порядке, ничего страшного нет". Как ни странно, это действительно помогало, и спустя пару минут итальянец, более-менее успокоившись, поинтересовался: - И куда мы теперь пойдём?.. - К выходу, конечно же. Не хочется здесь оставаться хоть на секунду, - абсолютно серьёзно, но не без доброты в голосе ответил блондин, указывая в сторону зала, откуда они пришли, заодно и пряча весьма специфически заляпанную листовку в карман. Венециано, недолго помолчав, будто борясь с неким внутренним страхом, кивнул, со своей прежней, беззаботной улыбкой глядя на Германию. И в такой вот тишине, но довольно позитивной атмосфере, относительно всей этой галереи, страны направились по уже известной им дороге прямиком к выходу. При таком тёмном освещении каждая картина, каждый экспонат, мимо которого они проходили, казался чем-то зловещим и неприветливым, даже та самая инсталляция с белым диваном теперь представал серым и отталкивающим; те безголовые статуи, представляющие собой "Смерть личности", тем более стали жуткими - так и казалось, что сорвутся с места и набросятся; про картины, висящие на стене, можно обобщить - все выглядели слишком насыщенно и реалистично, будто вот-вот оживут и заполонят причудливыми образами весь этот зал. Поспешно отогнав всякие нехорошие мысли, навеваемые этой обстановкой, Германия, уже, очевидно, теряя терпение, поспешно спустился по лестнице, а вот Италия за ним с трудом поспевал, что было весьма странным, учитывая, насколько быстро он может убегать на поле боя, но стоило только оказаться на пером этаже, как этот паренёк мигом понёсся к входной двери со слишком заметной надеждой, что сейчас они выйдут, а потом пойдут домой, поедят, уснут... Но, увы, всё это разбилось вдребезги - деревянная резная дверь, от которой веяло странным холодом, никак не хотела поддаваться. Была заперта, причём намертво. Итальянец уже готов был податься панике, но к нему вовремя подошёл немец, как обычно, сказав что-то успокаивающее и уже самолично попробовав открыть заветный выход. К сожалению, ничего не вышло. - Ч-что нам делать?.. - даже слова "очень" не хватит для описания нужной степени испуга Венециано, чисто машинально смотрящего на своего друга, ища утешение и выход из ситуации, как обычно это было, опять же, в военное время, когда их брали в плен. Людвиг находился в глубоком размышлении, ведь был он скептиком, ни в какие потусторонние и сверхъестественные силы не верил, следуя всегда лишь логике, что сейчас не помогало вообще - как ни крути, а такие странные вещи не могут случаться просто так, даже если это просто чья-то злая шутка. Люди ведь не могли так резко исчезнуть, верно? И тогда напросилась весьма необычная идея. Вспомнив ту надпись под рамой картины и насыщенно-красные буквы на полу, Германия выдумал "идею", на первый взгляд показавшуюся странной, а именно: "спускайтесь" могло быть намёком на "Бездну глубины", ведь это же бездна, значит, в неё реально спуститься. Но какой смысл был спускаться в экспонат? Этого, увы, Людвиг не додумал, но свою догадку решился рассказать Феличиано, других-то путей всё равно не было. Сначала Варгас отнёсся к этому недоверчиво, но почти сразу же, да ещё и заметно повеселев, согласился идти к той самой пугающей инсталляции под предлогом "Когда Германия рядом, то не так страшно". Страны, уже собираясь отправиться в нужный им зал, вдруг услышали шаги. Но те раздавались не с какой-то определённой стороны, а равномерно по всему помещению. Казалось, что их обладатель прямо сейчас стоит где-то совсем рядом с ними, и от этого ощущения по спине забегали мурашки. К слову говоря, особых признаков паники Италия не подавал, только крепко-крепко вцепился ладонями в рукав Германии, получив в ответ смиренный вздох. Стараясь не обращать внимания на всякие странности в роде стекающей с окон тёмно-алой краски или отклеивания краешков у обоих, словно тем было лет сто, друзья упорно пришли в нужный им зал. Всё там осталось по прежнему: та же большая картина на стене, та же приветственная бумага, призывающая к восхищению "работами позднего Фаушэрэвэ", та же пугающая инсталляция с тёмным, влекущим за собой дном и большой, тоже тёмного оттенка, синей рыбой... Только вот, теперь в одном месте верёвочное заграждение, не дававшие пройти к экспонату, оказалось убрано, а на полу ясно виднелись сиреневого цвета следы, уходящие "туда", в эту "воду". Итальянец нервно сглотнул, уже заранее боясь невидимой опасности, а немец, ясное дело, старался сохранять спокойствие. Наконец, собравшись с силами и идя наперекор внутреннему беспокойству, страны более-менее уверено шагнули на синеватую поверхность пола и с трепетом осознали, что там, под "водой" есть некие почти незаметные ступени, лестницей спускающиеся куда-то вниз. Затаив дыхание, теперь уже от несвойственного им восхищения, они осторожно начали спускаться. Феличиано с предельным вниманием, но без прежней опаски осматривал всё, что мог: потолок, медленно скрывшийся за, как оказалось, голубоватой и прозрачной плёнкой, по сути, краски; стены, постепенно переходящие из насыщенного тёмного в загадочный и чарующий фиолетовый оттенок синего. Людвиг же наоборот, не глазел, будто был на экскурсии, а вглядывался вперёд, готовый в любой момент при случаи опасности повернуть обратно. Но ничего такого не произошло. Спустившись на такого же цвета, как и стены, ровный пол, страны принялись осматриваться. Очевидно, что они были сейчас в каком-то подобии коридора, чем-то напоминающий проходные залы там, наверху. На стене висело всего две картины, да и те почти ничем не отличались: внешне они напоминали какие-то летающие острова, парящие в небе ярко-красного и голубого цветов, в зависимости от того, на какую картину смотреть. Между этими произведениями искусства была та самая лестница, с которой союзники, собственно, и спустились. Венециано со своей наивной улыбкой, под которой наверняка скрывалось почти истеричное состояние, предложил пойти направо, если смотреть от лестницы. Что именно его там привлекло, было непонятно, но Германия согласился. Идя по этому самому пространству, они с трепетом и каким-то даже ужасом подмечали, что на стене большими и подтёкшими буквами было написано одно и то же слово, повторяющееся раз за разом, стоило пройти ещё пару шагом вперёд. "Идёмте". Наконец, впереди показалась стена, что означало конец, как могло показаться на первый взгляд. На самом деле, влево и вправо оттуда вели две двери, и обе были загорожены небольшими деревянными столиками, походившими больше на тумбочки или табуретки, а на них стояли серого оттенка резные вазы, отнюдь не пустые. В левой вазе было две розы: приятного для глаз лилового цвета и светло-голубая, на лепестках которой виднелись белоснежные крапинки. В правой же вазе стояло на один цветок больше: красивого и величественного золотого цвета, белого, словно снег, оттенка и манящая бардовая роза. Оба непонимающе посмотрели друг на друга, будто спрашивая ответа, которого ни у кого из них не было. И Италия, и Германия при одном только взгляде на эти роскошные цветы чувствовали некое внутренне волнение и создавалось такое чисто подсознательно ощущение, что их манили куда-то, звали за собой. Вот, так и хотелось подойти и забрать эти с виду обыкновенные розы себе, правда, так было при взгляде только на какой-то один цветок, что странно. Не говоря друг другу ни слова, Феличиано и Людвиг вытащили по одному растению из вазы с предельной и необоснованной осторожностью. Вечно радостный, оптимистичный итальянец взял себе розу, выглядевшую скорее, как прозрачный и чистый лёд - светло-голубую. Немец же остановил выбор своего подсознания на необычной, казавшейся "солнцем" золотистого цвета. И никто из них не понимал, не осознавал, почему же именно эти цвета им приглянулись. Не сговариваясь, даже не смотря друг на друга, страны, разумеется, в полном молчании направились прочь от этого странного перекрёстка. Очнулись они только когда оказались там, откуда пришли - рядом с двумя картинами. Всё это время союзники шли, словно в трансе, вплоть до этого самого момента. К их собственному удивлению, ни у одного из них вопросов не последовало. Вместо всяких там невнятных реплик они заметили, что та самая лестница пропала, и теперь между картинами была такая же фиолетового-синяя стена. - Полагаю, выбора нам не остаётся, - глубоко вздохнув, изрёк Германия, позже взглянув на своего спутника, - Идём налево? - Конечно! - как можно задорнее отозвался Италия, направляясь в указанном направлении, изредка оборачиваясь, как бы проверяя, идёт ли его друг за ним. Эта часть коридора была заметно длиннее, чем предыдущая, но страны также шли в полном молчании, которое, к слову, продлилась недолго. Варгас нашёл себе весьма интересное занятие, пусть и несколько муторное. Он считал лепестки своего цветка, лишний раз любуясь их красотой. После каждого тщательного пересчёта их число менялось: то семь, то восемь. В конце-концов, он сошёлся на цифре восемь. "Как-то маловато для цветка... - пронеслась простенькая мысль, почти сразу сменившаяся шуточной и позитивной, - Интересно, а сколько лепестков у розы Германии?" С небывалым интересов Венециано принялся считать на ходу красивые золотые лепестки розы своего друга, стараясь не сбиваться и не считать по два раза. Казалось, так было бы вечно, если бы не стена, оповещавшая о конце пути. И здесь уже не было никаких дверей, только большая и странная картина. На ней были изображены цепи, казалось бы, перекинутые с одного конца картины к другому, словно многочисленные мосты, только всячески переплетающиеся между собой. Также на холсте, кстати, алого цвета, были два светлых следа, словно каких-то персонажей не хватало. Название картины абсолютно идеально подходило её содержанию. "Храм тысячи цепей". Только вот, почему же это произведение искусства оказалось именно здесь. Действительно, подозрительно. Только союзники собрались вновь возвращаться, как что-то скрипнуло, будто запустился некий механизм... И пол под ногами резко разъехался, открывая глубокую яму, - или, всё-таки, проход? - в которую, в несчастью, "посчастливилось" упасть Людвигу и Феличиано. Застигнутые врасплох, оба слишком сильно удивились - итальянец, разумеется, закричал - резкому приземлению в какое-то абсолютно невиданное до этого помещение. Коричневого, будто деревянного цвета стены, пол, выстланный досками, белый потолок, от которого каким-то замысловатым образом идёт освещение зала, буквально забитого книжными полками, а те в свою очередь были заполнены книгами самых различных жанров и авторов. На другой стороне, между этим своеобразным лабиринтом виднелась дверь. Стоило только странам подняться на ноги, собираясь направиться к ней, как за их спинами раздался весьма своеобразный звук, напоминающий чем-то пар, и на стене появилась надпись, написанная белой краской: "Лишь знание откроет путь".