Hug me.

Сокджин добрался до опушки жиденького леса – в нескольких метрах от озера, где не так давно стоял Намджун и думал о чём-то своём. Ему было любопытно, что он там такого себе решал, пребывая на морозе. Как оказалось – холод отлично успокаивает нервы и выравнивает дыхание, тон бьющегося от паники сердца, но вот в чём дело – Ким не паниковал, а оно продолжало стучать, неприятно отдаваясь в горле, а между рёбрами раздражительно сжималась поджелудочная железа. Снег хрустел под ногами, приятно лаская слух – Сокджину нравилась зима и бесцветное небо над головой, и запах льда, чем-то напоминающий металл – он наполнял лёгкие с каждым вдохом и выходил причудливым паром с выдохом. Как если бы Сокджин закурил сигарету на манер Намджуна и выискивал какие-то особо интересные узоры в клубах никотина, наблюдая, как тот исчезает – быстро и безвозвратно. Романтизировать образ Намджуна, было самой большой и глупой потерей времени и забиванием мыслей ненужной информацией. Доктор Ким не был романтиком – он читал научные книги, засыпал под ежедневные новости и рассматривал девушек в мини-бикини невидящим взглядом – просто перелистывал страницы, будто в том был какой-то смысл. Намджун был таким же бесчувственным, как и кусок льда, на который уставился Сокджин – единственная несуразно-торчащая вещь посреди идеально-гладкого мира, покрытого пеленой снега. Жалея, что не захватил перчатки, Джин поднёс руки к губам и подул на них, пытаясь разогреть начинавшие неметь конечности. Он не знал, сколько просидел на срубленном пне, смотря на возвышающийся уродливый дом в километре от себя, где, несомненно, сидел Намджун и знал, что Сокджин вернётся – у него ведь не было другого выхода. Намджун бы ни за что не пришёл к нему сейчас – он ждёт, когда же его мышка вернётся, чтобы продолжить с ней играть, а потом будет решать, казнить или помиловать. Для самого Сокджина не было известно, что именно значит для Намджуна «помилование». Отпустить на волю и оставить рядом с собой, в холодном доме, где музыка играла из граммофона, потрескивал огонь в старом камине и стоял запах сигарет, льда и вина. Он вспоминал прошедшую ночь, и ему казалось, что то было единственный заботливый поступок за всю историю жизни Намджуна. То, как он обнимал Сокджина, и как горела его шея от невесомого поцелуя – что бы это могло значить? Сокджин осмотрелся вокруг и вдруг понял одну вещь – Дом был частью Намджуна, его олицетворением, несуразной аллегорией "наоборот". Рядом ничего – пустырь, охраняющий убежище Кима от остального мира, скрывающий его одиночество выдуманным желанием уединиться из-за медицинских побуждений. Да, иногда он выезжал в Сеул за продуктами и по каким-то своим докторским делам, но большую часть времени торчал здесь, в своей деревянно-бетонной копии. Намджун был точно таким же психом, как и Сокджин, только умел хорошо притворяться нормальным, делать вид, что не нуждается в ком-то, потому что это могло бы отвлечь его от «работы». Сокджин улыбался этой мысли, точно открыл новую вселенную, раскрыл особую тайну, скрывающуюся за несметным количеством печатей. И что ему делать наедине со своим откровением? Замёрзнув, Сокджин поднялся и всё-таки решил не испытывать терпение Намджуна – всё равно бы пришлось вернуться, и зачем строить из себя обиженного подростка, когда тебе двадцать семь и живёшь ты на антидепрессантах, страдая психозом и паническими атаками в людных местах? Отмороженные конечности счастья и исцеления точно бы не принесли. Намджун сидел на диване и обернулся, когда «блудный псих» вернулся. Он мельком, бесстрастным взглядом обвёл фигуру, стоящую в проёме гостиной и вернулся к созерцанию научного журнала. - Горячий чай на плите, - сообщил Намджун, не глядя на Сокджина. – Всё-таки я психотерапевт, а не педиатр, чтобы лечить тебя ещё и от соплей. - Я не ребёнок. - Уверен, малыш? – хмыкнул Намджун, бесстрастно перелистывая страницу. – Ты убежал из дома, заявляя, какой я мудак и ублюдок, хлопнул дверью и торчал на улице добрых четыре часа, сорок три минуты. Я уж подумывал - ты решил превратиться в неприлично-красивую ледяную статую, на манер той, что создал Пётр Еропкин для своей императрицы. - Что? – не понял Сокджин, и Намджун покачал головой: - Пётр Еропкин, дорогуша – русский архитектор, создавший для императрицы Анны Иоанновны Ледяной Дом. Я не только порнушку читаю, как ты мог подумать. Так вот, я рад, что ты вернулся с целыми конечностями – иди выпей чай и прими горячий душ – у меня кое-какие планы на сегодняшний вечер. И он отвернулся от застывшего Сокджина. Сделав всё так, как сказал Намджун – от чая до душа; Ким сидел посреди устроенного бедлама в своей комнате, раздумывая, как теперь всё убрать и расстелить постель ко сну. С волос, на полотенце, капала вода. Намджун без стука зашёл в комнату Сокджина, оценивающе оглядывая хаос в ней, но ничего не говоря по этому поводу – наклонился над сидящим Джином и протянул руку, раскрывая ладонь, на которой поблёскивали серебристые круглые часы на цепочке. - Хочу попробовать гипноз, но не здесь, - он кивнул на раскиданное бельё, – идём в мою спальню. Намджун пропустил Сокджина вперёд себя и захлопнул дверь. Большое окно, как всегда, было плотно закрыто тёмно-синими шторами; заправленная кровать, тумбочка, с несколькими книгами на ней и очками сбоку, лампа над изголовьем постели, и рабочий стол, заваленный разномастной бумажной волокитой: папками, книгами, учебниками и бесчисленными журналами. Кроме того, что Намджун много читал и любил пространство – сказать нельзя было ничего. - Ложись удобнее, - кивнув на кровать, приказал доктор Ким, притаскивая стул, и садясь напротив Сокджина. – Тебе ведь предлагали гипноз? - Да. - И ты отказывался. Почему? «Потому что не хочу возвращаться в прошлое, потому что боюсь вспомнить всё в мельчайших деталях, и потому что это похоже на фантастический бред – такое только в сериалах и книгах работает, а на деле – простое шарлатанство и сдирание денег у верующих идиотов» - Я не верю, что это может как-то помочь, - коротко ответил Сокджин, ёрзая на постели. Ему было неловко уже от мысли, что он так легко согласился на то, чего избегал десятки раз. Все, как один, психологи и психотерапевты, предлагали сеансы гипноза, обещая, что всё будет в порядке и только так можно избавиться от проблемы – заглянув в её колодец, тёмный, опасный на первый взгляд, кишащий уродливыми демонами, но, тем не менее, его собственный, и не стоит бояться своих чертей. Их нужно искоренять – не мечом, а вытаскиванием голыми руками из омута, покуда те сами не исчезнут. Сокджину больше нравился вариант с мечом, который он использовал однажды и истекал кровью в своей комнате, пока не появилась мать и не отправила его в дурку. Если бы он тогда не сделал этого, то, возможно, она осталась бы жива, и его не снедало чувство вины. Но после смерти матери, отчима арестовали и посадили за убийство. Никто так и не узнал, что он вытворял со своим пасынком – Сокджин на тот момент не мог разговаривать, а потом ему стало безразлично. Намджун болтает часами из стороны в сторону перед глазами Сокджина - его слова доносились до сознания, как сквозь плотную вату – веки тяжелели, дыхание выравнивалось, пока Джин не вошёл в полусон, слыша вопросы Намджуна, доносящиеся из темноты комнаты, в которой стоял он – тринадцатилетний мальчик, ожидающий очередного наказания, только потому, что «сегодня четверг». Из темноты проявлялись очертания комнаты – мутные, еле различимые и текучие, со старыми обоями и сломанными игрушками, потрёпанными книгами и маленькой твёрдой койкой. Обшарпанная белая дверь скрипнула и в комнату входит отчим – помятая синяя рубашка в клетку, обляпанная жирными пятнами майка, джинсы и кожаная плеть для скота в намозоленных руках. Маленький Джин инстинктивно пятится, не зная, что собирается сделать этот ужасный человек, который никогда не заменит отца – впрочем, Сокджин и не знал о нём, о родном и любящем, о том, кто мог бы защитить их с матерью от всех невзгод. Он был безотцовщиной - никому не нужным существом. Отчим закидывает руку и первый удар приходится по бедру. Взвизгнув, мальчик пытается укрыться под кроватью, но мужчина тянет его за ногу – на полу остаются следы от ногтей и пальцы жжёт. Ещё один удар по спине и Джин зовёт мать, которая ушла куда-то, оставляя наедине с этим животным. С его личным дьяволом, превратившим жизнь Сокджина в ад, из которого он потом будет выбираться с помощью лезвий, лечебниц и психотропных веществ по рецепту – об этом маленький Джин ещё не знает, и громко плачет от очередного удара и, в конце концов, расслабляется и принимает хлёсткие ожоги до тех пор, пока отчим не успокоится. Он сворачивается в углу, трясясь и плача, когда в комнату, через пару часов, заходит мать и относит его в ванную, чтобы обеззаразить и забинтовать истекающее кровью тельце. Отчим просит довериться ему – игривый, пошлый оскал, обнажающий кривые зубы, и тянущаяся рука, осторожно прикасающаяся к испуганному лицу Сокджина. Мама снова на работе – ночная смена, за которую она получит жалкие копейки. Если бы Джин мог запереть дверь, то обязательно сделал бы это. Отчим раскаивается и говорит, что был пьян, зол, не в себе – начальник, кретин, сделал ему выговор и обещал уволить, если он вновь допустит ошибку. Отчим сидел напротив Джина на коленях, вглядываясь в слишком большие для детского личика глаза. Он сказал, что тогда было плохо, и обещал сделать хорошо. Сейчас. Сокджин закричал, вновь переживая болезненные ощущения, чувствуя руки отчима на своей коже и его грубые толчки. Попытки мальчика абстрагироваться, проваливающиеся и неудачные – слишком больно, адски, и этому, казалось, не будет конца. Сокджин сжимает ткань под собой и слышит голос Намджуна, просящего проснуться – повторяющего снова и снова, пока тот не вынырнет из кошмара и не увидит беспокойное лицо над собой, принадлежащее доктору. Его трясёт, сердце колотится слишком часто и Сокджина рвёт в ноги Намджуна. Он сгибался пополам, в очередной раз, выпуская из себя желчь, в то время как Намджун гладил Сокджина по спине и бормотал извинения. Будто можно простить того, кто только что вывернул душу наизнанку и вытащил оттуда воспоминания – сродни тому, если после удачной операции, доктор решит, что не обязательно зашивать живот и оставит пациента с кишками наружу лежать на кушетке с мыслью, что зато теперь у того нет опухоли. Набрав полную ванну горячей воды и раздев, избавившись от мокрой, запачканной рвотой одежды, Намджун помог Сокджину забраться в неё и намылил мочалку, бережно касаясь спины со шрамами, успокаивающе массируя её. Он отвратительно себя чувствовал – вина перед Сокджином разъедала, но теперь он знал причины. От этого легче не становилось. Джин выглядел как сломанная кукла, не реагируя на движения и присутствие Намджуна. Его стеклянные глаза были обращены в себя, пластиковая кожа блестела от испарины, голова чуть повёрнута в сторону. На руках поблёскивали раскрасневшиеся тонкие полосы; сломанный ноготь на указательном гадко торчал и его нужно было обстричь. Так же как и волосы Сокджина – они слишком отросли и, намокнув, закрывали половину лица, прилипая к щекам и шее, не давая Намджуну понять, о чём тот сейчас думает. Он не пристаёт с вопросами, обтирает Сокджина полотенцем и ловит себя на мысли, что тот пристально следит за каждым движением. Намджуну становится неловко, и впервые в жизни он готов раскраснеться, что, впрочем, и делают его уши, не поддаваясь мольбам ненавидящего быть пунцовым Намджуна – ему больше нравилось выглядеть как то Зеркальное озеро недалеко от его дома – холодное, одинокое и загадочное. Оно было достаточно глубоким и Намджун никогда не добирался до дна – не хватало то ли воздуха, то ли смелости. А может, он просто хотел верить, что в таинственной глубине скрывается нечто удивительное, а не просто скопление ила и грязи? Никогда не задумывался об этом, до встречи с Сокджином. Сокджин засыпает в его кровати. Снова. Но Намджун боится коснуться его, потому что знает – тому противно от любого телесного контакта. Однако вчера Сокджин не возражал. Складывалось впечатление, что прошлый Джин, маленький, испуганный мальчик – держал взрослого и сильного мужчину колючей проволокой за шею, не давая шевельнуться, не позволяя избавиться от дрожащего собственного Я, оставляя того в темноте и неизвестности, но пытающийся в мелких поступках выпустить его – разрезая кожу или заглатывая таблетки. Сокджин повернулся набок, и дыхание Намджуна спёрло, а мысли осыпались разбитыми осколками, исчезая где-то в темноте – теперь он видел лишь бледное лицо с плотно закрытыми глазами и очертания пухлых приоткрытых губ. Плавное пересечение теней и лицо Сокджина, с толикой тревожности, но всё-таки безмятежное, становится красивее. «Хотя, куда бы ещё?» – проносится в голове Намджуна. Он почти невесомо проводит пальцем по щеке, переходя на губы, чувствуя их тепло и воздух, выпускаемый Сокджином. И с чего бы возникает желание прикоснуться к этим живым, невероятно мягким для мужчины губам? Сокджин кашляет и кутается в одеяло – испугавшийся, что его раскрыли Намджун, отдёргивает руку и отворачивается от Сокджина.