параллель

У Кенсу чертовски мягкие губы. Большие, нежные и сексуальные. Чонин вспоминает, как однажды целовал их, алчно покусывая. С того момента и до сих пор они оставались его любимыми, потому что ничьи больше не были настолько приятными и возбуждающими. Альфа все еще сжимает стиснутые в маленькие кулачки руки, собственнически обхватив теплые запястья. Он пытается притянуть Кенсу еще ближе, даже не понимая, что уже некуда. Омега и так слишком близко, и Ким даже может чувствовать своим телом то, как сильно Кёнсу дрожит. И это настолько мило и трогательно, что Ким вновь на мгновение чувствует себя последней сволочью, слишком заигравшейся с чувствами без конца любящего его, Чонина, человека. Но альфа охотно продолжает, когда гадкое, а оттого странное ощущение перестает пульсировать в висках. И, поднимая глаза на вцепившегося в собственную ладонь Бекхена, думает, что вполне неплохо постарался, избавляясь от ненужных сейчас людей. А у Бена сдавило глотку спазмом, словно чьей-то сильной рукой, тело дрогнуло, скидывая неприятное ощущение предательства. Он мазнул влажным взглядом по асфальту, застывшему Чанелю, отвернулся, чтобы попробовать хотя бы отдышаться, потому что дыхание перехватило так, будто его действительно душили несколько минут подряд. Он не знает, куда деть руки, не знает, о чем думать; он даже не знает, черт возьми, убежать или остаться. И в чем заключается причина этого внезапного интереса именно к той омеге, на которую, казалось, Чонин уж точно никогда не обратит внимание. Разве Бекхен не говорил альфе, что любит его? Разве не пытался быть для него идеальной омегой? Для чего он бесконечно терпел Кенсу, ни разу не нагрубив? Зачем каждый раз сам себя втаптывал в это мерзкое болото, унижаясь? Чтобы вновь оказаться в той ситуации, из которой не видит выхода? В голове рой вопросов, ровно столько же спутанных в громадный клубок мыслей. Бек ищет пробоину в их уже бывших отношениях, но не видит и малейшего изъяна. Все было идеально, поэтому измена оказалась, словно нож в спину - неожиданной и адски болезненной. И она послужила еще одной причиной, чтобы ненавидеть Кенсу глубже и сильнее. Настолько, что желание всадить тот же нож в узкую омежью спину появилось слишком громко, отозвавшись звоном в ушах. Чонин отрывается от Кенсу, даже не пытаясь выглядеть удивленным, не то что напуганным. Его глаза заволокла дымка сладкой удовлетворенности, словно он получает садистское наслаждение от, казалось бы, довольно-таки драматической ситуации. Но Бек пытается не смотреть на него, ведь ему чертовски больно, вместо этого он сверлит ненавидящим взглядом затылок Кенсу, который словно в замедленной съемке разворачивается, замечая маслянистый взгляд Кима. Бекхен отсчитывает удары своего сердца. Ему кажется, что прошла целая вечность, когда на самом деле всего лишь пара минут. Чонин смотрит на него непринужденно, словно все так и должно быть: Бен втоптан в грязь, как, впрочем, и его никчемные чувства. К черту. Чанель рядом внезапно оживает, делая размашистый шаг вперед. Ведя себя как балбес, он слишком многое замечает, и уже достаточно устал от своей проницательности. Но то, что выходит за рамки и может оставить зияющую брешь на нежном сердце его брата, Пак уничтожит. — Думаешь, это смешно? — он притягивает расслабленного Чонина за ворот рубашки, грубо воткнув в нее пальцы. Чонин лишь хмыкает, отталкивая от себя друга. — Может, мы разберемся без тебя? — слетает наглое и издевательское с усмехающихся губ. — Или ты всю жизнь будешь носиться с ним, как с ребенком? Он оправляет воротник, щупая пальцем место оторванной пуговицы. — Считаешь его маленьким, — констатирует Чонин, не стирая с лица ухмылки, —, а то, что он лишился девственности раньше тебя, ты знал? — в желудке клокочет злость на Пака, и Ким понятия не имеет, почему это происходит, — угадай, чьих это рук дело? Что он несет? Чонин не понимает себя, тело действует иначе, не слушает разум, чувствует лишь сердце. И то, что он, возможно, делает больно не только тем, кто его любит, но и тому, кто ему доверяет, совершенно не беспокоит очерствевшую гнилую душу. Потерять лучшего друга — Чонин способен на это. И способен, как никто другой. А Кенсу вздрагивает тем временем. К горлу подкатывает такая истерика, что сдержать ее слишком трудно и немыслимо сложно. Но он душит в себе типичную омегу и, все еще ощущая пряный вкус Чонина на покалывающих губах, подступает ближе, чтобы высказать все и, черт возьми, просто не заплакать. Но его опережает кулак Чанеля, точным боксерским ударом вмазавшийся по красивому лицу. Кровь хлынула из разбитого носа по губам, подбородку, каплями на белый смятый ворот. Чонин тут же хватается за место удара, даже не успевая подумать из-за боли, что, возможно, следует дать сдачи. Хотя… о какой сдаче может идти речь, если у него, Кима, вообще повернулся язык сказать такое? В лицо лучшему другу? — Это мой брат, Чонин. — Пак хватает альфу за окровавленную рубашку. — И ты знаешь, что я с тобой сделаю. Кенсу впервые молчит и бездействует, когда дело доходит до ругани и кулаков. Обычно он первый, кто вообще бьет в таких ситуациях. И он бы ударил любого другого, если бы перед ним не стоял Чонин, заслоненный широкой спиной старшего брата. На этого человека у него вряд ли когда-либо поднимется рука, что бы тот не натворил. Хотя, по законам природы, все может быть. Он лишь смотрит, опустив вдоль туловища беспомощные руки. А что он вообще должен делать? Орать? Рыдать? Колотить бездушную грудь кулаками? Да ладно? Кенсу не видит себя истериком, ровно, как и плаксивой омегой, наматывающей сопли на кулак, которым лично он предпочел бы бить наглые рожи альф. Конечно, не без исключений. Младшему Паку легче сейчас просто уйти, оставив все как есть, а потом запереться в собственной комнате и уткнуться лицом в ворсистый ковер с целью просто подумать и что-то решить. Но вряд ли он справится сам, не позволив-таки слезе скатиться по щеке. Проклятая омежья сущность! Он оборачивается, думая, что сзади все так же стоит Бен Бекхен, но его нет, остался лишь мягкий запах омеги, как доказательство его недавнего нахождения здесь. И Кенсу настораживает то, что никто не кинулся выцарапывать ему глаза. *** Кенсу пьет крепкий, а оттого немного горьковатый черный чай. Но не смеет упрекать в этом брата, хотя, если бы не сложившаяся ситуация, вылил бы этот долбаный чай Паку на голову. Его взгляд неотрывно блуждает по мешающей чай руке с разбитыми в кровь костяшками. Ложка бьется о стеклянные стенки чашки, и омегу это раздражает. Но еще больше раздражает, что Чанель увидел и услышал все то, что должно было остаться только между Кенсу и Чонином. Глотая противный горький чай, который он терпеть не может даже больше, чем молоко, Кенсу думает, что все произошедшее — это его собственная вина. Он бы мог вырваться прежде, чем кто-то что-то увидит; мог бы врезать Чонину так, что тот бы неделю из дома побоялся выходить; мог бы вообще не подходить к нему и пойти домой, как планировал. Но произошло Это, и в итоге пострадали все. А теперь Кенсу винит себя, потому что больше некого, ведь для Чонина это типичное дело — быть ублюдком, а для омеги почти в новинку. — Слушай, Чанель, — начинает омега, ощущая, как сводит от горечи напитка глотку, — давай просто не будем об этом говорить. Я знаю, сложно, но давай ты выкинешь это из головы и не будешь ее всякой херней забивать? М? Пак перестает мешать чай, отпустив ложку, из-за чего она с раздражающим грохотом приземляется на стеклянную стенку. Он думает, что ему послышалось. Серьезно? Кенсу, как и Чонин, указывает ему, что это, черт возьми, не его дело? И, видимо, омега замечает изменившийся взгляд, из-за чего чувствует, что, так как пути к отступлению нет и сказанного не вернуть, ему нужно просто рубить правду-матку. — Я способен постоять сам за себя. Мне не нужна нянька. — В голове всплывают не совсем радужные слова Чонина, который еще раз указал на то, что Чанель действительно носится со своим младшеньким, как с детенышем. — Я видел. Ты ему бы и слова поперек не сказал, — Чанель злится, вспоминая вечно дрожащие руки брата, когда Чонин всего в паре метров от него и даже не касается, — как бы он тебя не унижал. Ты можешь сказать что угодно и кому угодно, но не ему. Меня это бесит больше всего. Если бы Чанель знал, как это бесит Кенсу. То, что он абсолютно беспомощен, лишь хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, когда рядом Чонин, и что он сам ничего не может с собой поделать. Но неужели этого никто не понимает? Почему все настолько слепы к тому, что может мучить человека? Он не может одновременно любить и быть гордым. Потому что Кенсу не из тех, кто отчаянно отторгает свои чувства, до последнего не веря, что есть тот, от которого сердце бьется громче и быстрее, иногда сжимается в волнении, а потом ухает куда-то вниз, посылая по телу электричество. И омега уверен, что Чанель даже не знает, о чем говорит, потому что не любил ни разу. А если бы любил, знал бы, насколько сложно просто взять и отказаться от любимого человека, выкинуть в помойную яму свои чувства, послать все к черту. Но, тем не менее, никто не мешает Кенсу действовать разумно. — Пошли, я обработаю руку, — отодвигая полупустую чашку, говорит омега. Тут же встает из-за стола и хватает брата за запястье. Тащит его как ребенка в гостиную, затем достает аптечку и, трогательно дуя на ранки, обмакивает их в перекиси. Несмотря ни на что, Кенсу рад, что Чанель есть у него и только у него, потому что действительно не знает, как бы справлялся без своего двухметрового балбеса. И в том, что брат заботится о нем и защищает, нет ничего плохого, а тем более того, на что можно злиться. *** Бекхен не видит ничего плохого в том, чтобы сделать ровно так же больно, как сделали ему. Скорее чувствует во всем этом какое-то жуткое удовольствие. Он ходит по школе, гордо вскинув голову, делится со всеми, что Чонина побили, и что Бен из-за этого бросил альфу. Хотя сам-то рыдает уже третью ночь подряд, вспоминая насмешливый взгляд Кима и его влажные после поцелуя губы. Но что мешает быть сукой-стервой из-за того, как с ним обошлись?  — Да ты гонишь?! — Минсок округляет глаза, — вы расстались?! — Да. — Омега рассматривает свои аккуратно подстриженные ногти. — Но с кем он подрался? — Мин тут же переводит тему, словно потеряв интерес к очередным сломавшимся отношениям друга. — Не подрался, а его избили, — подправляет раздраженный Бек, — Чанель. — Что-что?! Они же лучшие друзья. С детства еще… — омега утыкается взглядом в тарелку с салатом, затем берет вилку и начинает елозить в листьях капусты. — Так странно. — Вот такие друзья оказались. — Бен пытается выглядеть достойно, но опухшие глаза выдают его с потрохами. — Не унывай, все в порядке. — Минсок, грустно улыбаясь, дотрагивается до руки друга. — Эй! Ты что, ослеп? У меня все отлично, — а затем оборачивается в сторону Кенсу, который как танк проходит сквозь толпу в столовой, расталкивая всех могущественными омежьими плечами (на самом деле наступает им на ноги, и они отпрыгивают в сторону, уступая дорогу). — Лучше всех. Черт… — Ты же плакал, — с легкой печалью в голосе. — Минсок. У. Меня. Все. Отлично. — Чеканит омега, неотрывно наблюдая за раздражающим его объектом, который, кстати говоря, подсаживается за пустой столик, потому что Сехун редко приходит первым. — Ты не видел Сехуна? — не оборачиваясь на друга, спрашивает он. — Он курить ушел. — Без Кенсу? — слетает удивленное с тонких губ. — Чего это с тобой? Что спрашиваешь-то? Решил Сехуна...? Бен знает, что это подло и Минсок действительно уже давно увивается за этим альфой, но, когда речь заходит о его собственной уязвленной гордости, чувство совести резко заслоняется жаждой мести. — Не говори, что да. Не вздумай, — омега ужасается, когда Бекхен оборачивается на него с утверждающим кивком. — Минсок, я не собираюсь встречаться с ним, я просто поиграю. Совсем немного, чтобы кое-кому не жилось так сладко. - Сомневаюсь, что у тебя получится. - Почти уверенно отвечает Минсок. Ему просто хотелось бы, отчаянно и безнадежно, чтобы у Бена ничего не получилось.