параллель

То, что он разозлился, Кенсу понял сразу, но то, что он нехило так врезал по щеке Сехуна, оставляя бледно-красное расползающееся по впавшей щеке пятно, осознал почему-то уже после того, как сильные пальцы сжали его собственный подбородок еще сильнее, а глаза сузились от накатившего раздражения настолько, что невольно захотелось поддаться мощной ауре альфы. Но это лишь на мгновение. Кенсу не из глупых, он догадывается, но не сразу, в чем прячется истинная причина грубости друга. Почему-то понимание происходящего настигает его только тогда, когда, в принципе, уже слишком поздно что-то там осознавать. И это, словно удар под дых, выводит его из строя. Ревность. Это такое противное, скользкое, но глубокое по своей природе чувство, когда в человеке просыпается то, что дремлет или даже вообще не существует. И Кенсу, как никто другой, знает, что прожорливая алчность владеть чьим-то – о, Господи! — даже не телом, а сознанием, растет именно оттуда, из самой искренней, хоть и затуманенной ревностью, глубины души. Само по себе слово ревность — синоним жадности, что в дребезги рушит все, даже самые жалкие и слезливые оправдания любящих людей. Именно поэтому Кенсу никогда не позволяет себе оправдываться, — это низко и подло. — Сехун? — решается произнести он после возникшей паузы. И альфа, немного зачарованный красивыми губами Пака, отпускает его подбородок. Лицо не выражает ни злости, ни обиды, ни разочарования. Все застыло в присущем Сехуну равнодушии. — Лучше скажи сейчас. — Срывается с губ слегка неожиданно, но от того и искренне. Кенсу смотрит выжидающе и думает, что, возможно, требует чего-то невообразимого, но все же, когда еще он сможет вытрясти из Сехуна чуть больше пары слов. А блондин лишь смотрит леденяще спокойно, будто бы сквозь омегу, не замечая ни бледной кожи, ни тонкого слоя мышц, ни костей. Видит только то, что впечатано в сердце. Это немного не в себе, но Кенсу привык, ведь Сехун тот, кто выражает все нечитаемым взглядом. — Сехун, я серьезно, черт возьми! — рычит омега, резко хватая друга за грудки. — Если ты будешь продолжать вести себя, как конченый, то хотя бы назови причину! Но альфа лишь крепко сжимает тонкие запястья Пака, пытаясь отодрать их от уже смятой рубашки. — Не делай из меня идиота! — не успокаивается Кенсу, еще крепче вцепляясь ногтями в нежную ткань. — Ты сам делаешь из себя идиота. — Глубокий тембр словно бы зарядил электричеством все нервные окончания в теле омеги. — Хочешь, чтобы я тебе что-то сказал? Так слушай. И Кенсу не понимает, в какой момент его уже просто жмут к стене, обхватив пульсирующую шею ладонями. Пальцы мягко впиваются в хрупкие позвонки, немного надавливают, но тут же ослабевают. Сехун словно борется внутри себя, и эту войну выдает его напряженное тело. Он нерешительно, будто бы боясь быть отвергнутым, приближается к любимым губам, опаляя влажным дыханием чувствительную кожу. Не отводит взгляда, смотрит прямиком в черные глаза напротив. И в то же время еле ощутимо целует, что равносильно обыкновенному соприкосновению губ. Так наивно и по-детски, но от того трогательно и мурашками по телу. Кенсу не знает, как ему реагировать, ведь это уже не просто какой-то поцелуй без обязательств, когда воздыхательных чувств не существует от слова вообще. Это что-то более глубокое, нежное и хрупкое. На грани чуткого доверия, терпкой симпатии и привязанности. Он не может судить по одной вспышке ревности, как и по приступу нежности, но то, что сердце Сехуна сейчас бьется слишком быстро, омега чувствует подсознательно. Позже, когда они с Сехуном возвращаются в школу, Кенсу понимает, что ему уже достаточно трудновато смотреть в эти темные глаза, но он обещает себе, что ни в коем случае, пока не будет готов, больше не вернется к этому разговору. Да и не позволит, впрочем.

***

Чонин в который раз замечает обозленного Кенсу, шипящего тихое «блять» и пинающего волейбольный мяч ногой, на что у тренера чуть пар из ушей не идет. Волейбольный мяч и ногой пинать?! Конечно, Ким знает, что младшему Паку никогда не давалась любая игра в мяч, даже чертов теннис, но от этого он не перестает глухо хмыкать на очередное омежье ругательство, подкрепляемое обещаниями тренера влепить два за год. Чонин скорее даже специально пасует Кенсу, который мяча не то, чтобы панически боится, но шугается его, как прокаженного, а потом брезгливо касается носком кроссовка и катит по паркету обратно к альфе. Зато на смех он находит слова ответить: — Слышь, ты, — и метко замахивается, словно пытается ударить, а это действительно выглядит именно так, — зубы спрячь или сожрешь их сейчас. Вот, что значит отец — бывший боксер и нынешний тренер по боксу. Четко поставлен удар и абсолютная небоязнь даже самых крупных альф. И Чонин подмечает отличную технику, ведь сам с детства ходит к отцу Паков. Больше никто не смеется. Ну, кроме Чанеля, который делает это скорее от умиления, чем по какой-либо другой причине, но все равно сразу же умолкает под убийственным взглядом брата. А Чонину тем временем уже становится слишком мало вкрадчивых взглядов и неловких рядом с ним движений, зато Сехуна возле Кенсу слишком много, и это, черт возьми, определенно мешает. Альфа не знает, что с этим делать, но то, что Пак сам откажется от своего «друга», он понял еще с самого начала. Кенсу общается с Чонином довольно-таки свободно, даже пытается иногда подшучивать, чтобы не казаться совсем уж жалким. Конечно, он робеет перед сильным запахом альфы, но с этим уж точно ничего не поделаешь. Сам Чонин ведет себя непринужденно, лишь иногда смотрит так, что тело пробирает бесчисленными зарядами тока. В остальном, Ким словно обычный друг. Чанель между ними что-то сродни посредника, уравновешивающего отношения и хоть как-то их разбавляющего своей оптимистичной аурой. Кенсу даже чаще стал замечать, что его брат — лучший альфа в мире, жаль, что родственник, конечно. И придурок немного. Да и неряшливый. В общем, не лучший, да. Сейчас омега не знает, что делать, ведь отчетливо вспоминает слова Сехуна и одновременно плавится под взглядом Чонина, который смотрит так, что все тело становится сплошной эрогенной зоной. Из рук валится буквально все, ноги непослушно подкашиваются, а сердце клокочет так, словно хочет выпрыгнуть через глотку. И вроде бы урок, тренер что-то орет, когда Кенсу в который раз злостно бьет противный мяч ногой, и стоило бы прислушаться, но Чонин. Его взгляд. И его вспотевшее тело. Альфа испытывает, изводит нервы. А это хоть и сладко где-то там, внизу живота, но пугает намного больше, чем возбуждает. Ведь действительно странно. Резкий перепад настроения, внезапные теплые приветствия, чуть ли не объятия и поцелуи, редкие прикосновения, словно бы невзначай, такие непривычные взгляды, от которых укрыться ну никак. Да и не хочется, как бы все это не было абсурдно и непонятно. Кенсу получил то, что хотел, даже больше. И это отнюдь не внимание Чонина — поверхностная цель — а что-то трепещущее глубоко в груди, когда он смотрит именно так и когда касается именно здесь. Когда звенит звонок, Кенсу выдыхает, ощущая медленно отступающее эмоциональное и телесное напряжение. Сгущенные краски разбавляются, тона становятся мягче, приятней взгляду. И даже усилившийся лично для омеги запах Кима перестает забивать нос, будто навязчивый одеколон, нечаянно опрокинутый на ковер. Он в последний раз пинает мяч, тычет средний палец в спину тренера и выходит из зала едва ли не первый. Затем принимает душ, дольше всех находясь под горячими струями, омраченный паром и, как не странно, мыслями. В голове мелькает, если не Сехун с этими подозрительными словами насчет его общения с Чонином, так сам Ким, иногда проходящийся ладонью по бедру и смотрящий так, что хочется одновременно и убежать, и остаться. Он хочет поговорить с ним. С глазу на глаз, так, чтобы ни Чанель со своими дебильными шуточками, ни раздраженный Бекхен не мешали ему все разъяснить и лично для себя расставить по полочкам. Потому что дальше находиться в неведении, абсолютно не понимая, что вообще, мать его, происходит, Кенсу не намерен. Он переступит через себя и свое смущение, поговорит с Чонином и все будет в кои-то веки нормально. Решено. — Кенсу? – Пак, отвлеченный собственными мыслями, раздраженно оборачивается на робкий голос какой-то омеги. Разговаривать с человеком, когда ты не полностью одет, это, конечно, немного неуютно, но, видимо… дело достаточно срочное. Парнишка создает впечатление смеси смущения, неловкости и непонятного напряжения, будто собрался признаваться в любви. Если судить по внешним данным, то достаточно симпатичен, чтобы на него обращали внимание даже такие альфы, как Чонин. Конечно, недостаточно высок, но все же (личный комплекс дает о себе знать). — Ты… мог бы, — запинаясь на каждом слове, бормочет парень, — передать это Чанелю? Он нравится мне… Кенсу скептично приподнимает бровь, смотрит на розовый конверт с блестящими наклейками, и вообще не понимает, что тут происходит. Какая-то хрень, если честно. — Я что, блять, на мамашу его похож? Иди сам и передавай. — Грубо отвечает он, из-за чего омега вздрагивает, чуть не уронив письмо. — Мне немного страшно. — Голос тихий-тихий, и Кенсу почему-то сразу вспоминает, что Чанель-то таких омег не любит. Ему нужна болтливая стерва, которая сразу приструнит его, что-то типа Бека, но они друг друга не переваривают. Из-за Кенсу, кстати. — Нет, конечно, если ты будешь вести себя, как дебил, ну, как сейчас, — Кенсу хмыкает, — естественно, он тебе откажет. А вот когда будешь, как Бекхен, возвращайся, я тебе даже помогу. — Но ты же ненавидишь его? — спрашивает омега с неприкрытым удивлением, но потом резко опускает голову, осознав, что взболтнул лишнего. — Не из-за характера же, а потому что… — Кенсу замирает с открытым ртом, а потом злится сам на себя, — короче, вали отсюда. Вспоминая блондинистую омегу, жмущуюся к Чонину, младший Пак фыркает даже на шкафчик, хлопая им так, что, вероятно, прогремело даже на другом конце города. Затем натягивает на себя черный гольф и выскакивает из раздевалки, забывая о каком-то безответно влюбленном парнишке. На улице прохладно, — все-таки конец ноября, — тихо и даже как-то уютно. Завывая, ветер приносит с собой не только терпкий запах осени, но и знакомый густой аромат, который еще недавно не давал омеге покоя весь урок. Он тут же оборачивается и видит перед собой облокотившегося о стену Чонина. Без Бекхена. Без Чанеля. Один, как и представлял себе Кенсу. Это идеальные условия поговорить, но говорить-то о чем, собственно? Вдруг для Кима это всего лишь желание сблизиться с давним другом детства, не с бывшим парнем (это громко сказано, но Кенсу хочется в это верить). То есть омега в Паке для него медленно умирает, так что и позориться даже не стоит, начиная странный разговор, который наверняка даже не поймут. Кенсу понимает, что сейчас слишком похож на того робкого парнишку в раздевалке, на которого он вывалил собственную ненависть к такому тупому чувству, как смущение. Нет, серьезно, для чего оно дано людям? Чтобы они смахивали на полоумных перед теми, кого любят? — Чанеля ждешь? — альфа подает голос первым. Кенсу пожимает плечами. Если честно, он хотел бы ждать Чонина. — А ты Бекхена? — встречный вопрос. Чонин хмыкает, усмехаясь, затем кивает на место рядом с собой, словно бы приглашая стать рядом. Кенсу не стесняется сделать это, ведь ровно пару секунд назад решил вести себя нормально, а не как «дебил» (цитирую). Он стает подле Кима, пытается глубоко не дышать, чтобы этот аромат не превратился в наркотик, от которого возможно, но не хочется отказаться, и смотрит куда-то прямо, лишь бы не в сторону красивого лица. Теперь перед Кенсу предстал выбор: говорить или все же не стоит… И что говорить-то? «Знаешь, Чонин, я думаю, нам не стоит общаться, если ты видишь во мне всего лишь друга»? Или «давай встречаться, я все еще люблю тебя»? Оба варианта настолько абсурдны, что омега не выдерживает и грустно улыбается самому себе. — Ты нервничаешь. — Верно подмечает Ким, из-за чего у Кенсу сердце в пятки ухает. Он сглатывает, начиная нервничать еще больше. — Когда ты нервничаешь, у тебя краснеют уши, — констатирует Чонин, — и руки трясутся, — затем подходит чуть ближе, — и дышишь ты тяжело. Кенсу облизывает пересохшие губы и пытается улыбнуться на акт наблюдательности, хотя эта улыбка и кажется ему слишком неуместной в данной ситуации. Все также не смотрит, потупив взгляд куда-то в асфальт под ногами. Пытается успокоить себя, но, видимо, Чонин этого не хочет, ведь подходит еще ближе. А запах становится еще гуще, громче и ярче, словно его можно потрогать руками, мазнуть пальцем. — Нервничаешь, потому что я нравлюсь тебе? — может, это и прозвучало, как насмешка, но Кенсу не ощутил обиды. Он скрещивает руки на груди, пытаясь отгородиться от внешнего мира, все еще не смотрит на Чонина, и пытается хотя бы на пару минут заставить себя не думать о том, что альфа рядом с ним — воплощение греха, совершаемого осознанно и добровольно. Но не получается, черт возьми, не получается! А когда он чувствует горячие ладони на своих запястьях, отчаянно прижатых к груди и слышит тихое «не дергайся», почему-то послушно исполняет просьбу, мгновенно ощущая на губах забытый чониновский вкус. Дыхание без привычного привкуса сигарет и мятной жвачки и тепло такое позабытое, словно бы незнакомое. А по телу легкие разряды тока, губы щиплет, жжет, пальцы сжимаются в кулаки. Он прикрывает глаза, в то время как Чонин смотрит решительно, с легкой издевкой, мол, смотри, ты все еще сходишь по мне с ума. Для Кима это что-то сродни забавы, здесь нет места настоящим чувствам. Он наблюдает за открывающейся парадной дверью, усмехается в медленный, тягучий, но чувствительный поцелуй, сжимает руки Кенсу еще сильнее, чтобы тот не дернулся на самом интересном моменте, и с наслаждением вдыхает нежный легкий аромат. Ему нравится все то, что он делает, но еще больше ему нравится реакция Бекхена и Чанеля, окаменевших от увиденного.